Астерий Амасийский. Слово обличительное против празднования Календ



святитель Астерий Амасийский. Слово обличи­тель­ное против празднования Календ [1]

Два праздника совпали вместе во вчерашний и нынешний день, – (праздники) не согласные и сродные, а напротив во всем друг другу враждебные и противоположные. Один – праздник внешней безпорядочной толпы, собира­ю­щий большия деньги для мамоны и влекущий за собой другаго рода мелочную торговлю – праздную и непристойную. Другой – праздник святой и истин­ной религии, науча­ю­щий единению с Богом и добродетели чистой жизни. Поелику же многие, предпочитая суетную роскошь и занятие, отстали от церковнаго собрания; то вот мы постараемся словом отогнать от душ эту глупую и вредную забаву, как некое сумасше­с­т­вие, влекущее за собою смерть среди смеха и шуток. Благо­времен­но было бы мне взять за образец в пользовании речью Соломона. Ведь и он, советуя юношам непоколебимо блюсти себя от сетей невоздержания, – с целию придать своему наставлению более силы и внуши­тель­ности, – олицетворяет невоздержание в образе зазорной женщины: предавая позору каждый из его пороков, он таким путем выставляет его перед увлека­ю­щимися достойным отвращения2. Так и я, показав­ши в речи суетность человеческаго праздника, попытаюсь отклонить любителей его от ложнаго увлечения.

Итак, относи­тель­но (каждаго) всенароднаго праздника (наблюдает­ся) такой обычай и закон, чтобы во-первых была ясная цель торжества, и затем – чтобы была общая радость у всех, а не так, чтобы часть веселилась, другая же пребывала в печали и горести. Ибо это свой­с­т­вен­но не празднику, а скорее – войне, где по необходимости победители величают­ся победой, а побежден­ные оплакивают поражение. Относи­тель­но же этих дней (праздника Календ) не ясно и первое, для чего т. е. совершает­ся праздне­с­т­во: ибо басен, взаимно опроверга­ю­щих одна другую, разсказывает­ся много, а вернаго ничего. А затем, не много вижу я и раду­ю­щихся, печальных же много, хотя эти последние и прикрывают свою печаль благовидною личиной, так что все я вижу исполнен­ным шума и смятения, и толпа безразсудно волнует­ся.

Воспоминание и радость по случаю новаго года. Какая же радость, человек? Прежде всего, если поразмыслить о внешнем виде этого сходбища, то каков он? как подозрителен и чужд дружества! Слабым и нежным голосом выходит из уст приветствие, затем следует лобзание, подход к получению: целуют­ся уста, а любят­ся деньги, на вид – благорасположение, на деле же корысть. А где дружба чистая и искрен­няя, там и благожелания безкорыстны и безмездны. Итак, много золота разносит­ся и раздает­ся всюду: но настоящаго и приличнаго повода к получению и не существует, и не высказывает­ся. Это – не брачное торже­с­т­во, когда вызывают на щедрость тщеславнаго жениха. Милостынею я не могу назы­вать расточи­тель­ность; ибо ни один бедняк (ею) не освобождает­ся от своей несчастной доли. Сделкою никто не назовет то, что про­исходит (на празднике Календ); ибо большин­ство (тут) ничем друг с другом не обменивает­ся. Подарком наз­вать уже совсем не справедливо; потому что тут с даянием связана принуди­тель­ность. Чем же в таком случае мы назовем и праздник, и затраты, про­изводимыя на нем? Я не нахожу. Скажите же вы, ревну­ю­щие о нем; дайте отчет, подобно тому как мы даем – относи­тель­но истин­ных и по-божески совершаемых торжеств. Рожде­с­т­во мы празднуем, так как в это время Бог показал нам Богоявление во плоти. Праздник светов 3 совершаем, потому что по отпущении грехов мы как бы из некоей мрачной темницы прежней жизни возводимся к (жизни) светлой и невин­ной. Красуемся же опять и радостно торжествуем мы в день Воскресения, ибо оно являет нам нетление и преобразование в лучшее. Так празднуем мы эти праздники, так и все следу­ю­щие. И всякому вообще человеческому делу предшествует известное основание; а у чего нет причины и цели, то – пустяки и болтовня.

О неленость! все бродят, разинув рты, в надежде (получить) что-нибудь друг от друга. Дав­шие печалят­ся, получив­шие не удерживают (получен­наго), ибо получка переходит от одного к другому: принявший от своего подвластнаго передает ее высшему себя. Не­устойчиво золото этого дня, как игральный мяч, быстро перебрасываемый от меня к другому. Это новый какой-то способ приношения даров и обще­с­т­вен­ной благотвори­тель­ности, связан­ный с принуди­тель­ным взносом. Ибо высший и знатный ожидает (подарка), а низший выпрашивает: и все как бы по ступеням движут­ся к лону более имущих. И что бывает при слиянии вод, то можно наблюдать и ныне. Ибо и там маленький ручеек, источая струи, соединяет­ся с следу­ю­щим за ним и большим, который в свою очередь скрывает­ся в еще более обильном, несколько же небольших потоков, соединив­шись вместе, становят­ся притоком соседней реки, эта – другой большей, та – следу­ю­щей – до тех пор, пока наконец последняя не вместит свою воду в глубине и широте морской.

Праздник этот, ложно так называемый, полон тяготы; так как и выход на улицу затруднителен и пребывание дома не спокойно. Ибо простолюдины – нищие и скоморохи со сцены, разделив­шись партиями по разрядам, безпокоят каждый дом. И подлин­но уж поздравляют и шумят, оставаясь у ворот с большею настойчивостью, чем собиратели податей, пока наконец осаждаемый в доме, выведен­ный из терпения, не выбросит серебро, которое он имеет, но которым не распоряжает­ся. Поочередно подходя к дверям, они сменяют друг друга, и до поздняго вечера нет ослабы этому злу: артель следует за артелью, крик – за криком, казнь – за казнью.

Праздник этот прелестнейший бывает у людей причиною долгов и процентов по ним, – поводом к обеднению и началом несчастий. А если кто-нибудь, вследствие недоверия к его состоятель­ности, не найдет заимодавца, то терзает­ся, как царских податей не уплатив­ший, – плачет, как лишен­ный имущества, – вопит, как попав­шийся разбойникам, прячет­ся, бичует себя. Если же хоть что-нибудь есть в доме для пропитания жены и несчастных детей, выбрасывает и это, и сидит голодный со всею семьей в веселый праздник. Новый закон дурнаго обычая – праздно­вать печаль и назы­вать торже­с­т­вом бедность людскую.

Этот день и малых детей, скромных и простодушных, научает быть сребро­любцами, побуждает их переходить из дома в дом и приносить новые дары – плоды, оплачен­ные серебром. За дар же дает­ся двойное вознаграждение, и отсюда в нежных сердцах юношей начинает запечатле­ваться нечто мелочное и низкое. А в какое настроение приводит этот день богобоязнен­ных и самых лучших поселян! Они принуждены бежать из города и не подходить к нему, – и они избегают его более, чем зайцы – сетей. Ведь если они окажут­ся в городе, их подвергают бичеваниям, дерзко оскорбляют, разрушают то, что имеет­ся у них в руках; – в мирное время делают на них вражеския нападения, осмеивают, издевают­ся словами и делами. Подвергают­ся всякой наглости они, – эти самые лучшие пророки наши, безхитростныя живыя существа, простые образы Божии, при свободе – верные рабы нашей жизни. Так вот (как ведут себя) сановники, вот как бедняки, вот как дети, вот как простолюдины: имен­но – одни мучат­ся, другие ропщут, иные учат­ся тому, чего лучше бы не знать.

Посмотрим еще, какую выгоду извлекают из этого праздника и вооружен­ные во­ины. В деньгах несут они убыток, и в плату за один стакан отдают воен­ное жалованье. В дисциплине и нравах терпят вред; ибо научают­ся неприличию, занятиям актерским, распущен­ности нрав­с­т­вен­ной и слабости, забаве, противной законам и власти, которую они поставлены охранять. Над верховной властью они насмехают­ся и издевают­ся, взбираясь на воен­ную колесницу, как на сцену, набирая деланых копьеносцев и проделывая всенародно то, что свой­с­т­вен­но шутам и комедиантам. Но это еще более почтен­ныя принадлежности торже­с­т­вен­наго ше­с­т­вия. А о прочих принадлежностях кто решил­ся бы и упомянуть? Не подражает ли женщинам, сняв даже свои доспехи, этот удалец, этот льву подобный по отваге, в вооружении возбужда­ю­щий удивление у сво­их, страх у противников, и не спускает ли он хитон до пят, обвивает около груди пояс, надевает женскую обувь, возлагает на голову пук волос, как это в обычае у женщин; несет прялку с запасом шерсти, тянет нитку десницею, некогда носив­шею трофей, и переменяя твердое душевное настроение, не говорит ли он тонким и женоподобным голосом? Таковы блага этого торжества; таковы выгоды сегодняшняго всенароднаго праздника!

И восшедшие на вершину человеческих почестей, многославные сановники, попусту тратят богатство, расточая груды денег – безплодно для праведности, с прибылью для греха: безразсудство их тем виднее, чем выше их обще­с­т­вен­ное положение. Ибо занимая много человеческих (служебных) мест и владея величайшими государ­с­т­вен­ными должностями, они безпощадно берут от каждой как можно больше: одни – присвояя себе содержание бедных солдат, другие – часто продавая справедливость и истину, а иные – черпая несметное богатство государ­с­т­вен­ной казны, и вообще отовсюду тщатель­но собирая и не прене­брегая никакой корыстью ни безчестной, ни неправедной. Прогневляя Бога, они занимают первыя места теперь, а спустя немного станут разда­вать золото кучерам, злосчастным свирельщикам, актерам, плясунам, андрогинам и блудным женщинам, публично предлага­ю­щим продажное тело; а затем – нечистым и отчаян­ным борцам со зверями и даже самим зверям (ибо известно, как и зверей питает золото, на которое покупает­ся для одних из них мясо, для других – хлеб). А все это про­исходит из одного стремления, чтобы имена их были написаны на первом месте в договорных записях. О безумие! о слепота! Бог обещает написать имена питателей бедных в книгах живых, безсмертных и не гибнущих, которых ни моль не истребляет, ни время не изглаждает 4. Но этих записей ты не любишь, нисколько не думаешь о блажен­ном обетовании и не стремишься быть записан­ным в памяти Божией (ибо это – книга живая). А важным почитаешь быть записан­ным у нотариусов, быть предметом болтовни среди работорговцев и получать рукоплескания от народных льстецов, – ты, дурной судья пригодности вещей и неразумный ценитель пользы. Давай убогому нищему, а не распутному музыканту; дари вместо блудницы – вдове, вместо публичной – скромно живущей в уединении. Разузнай, где дева святая, по­ю­щая Богу, и возненавидь безстыдную певицу, которая не видом, так пением уловляет в сети безстыдников. Помоги сироте, уплати долг неимущаго, и узришь славу нескончаемую. Ты опустошаешь много кошельков на гнусную забаву и безпорядочный смех, не соображая, сколько расточаешь ты нищенских слез, ценою которых собрано это богатство. Сколько было ввергнуто в узы, сколько подвергалось бичеванию, сколько близки были к задушению и петле (для того только), чтобы сегодня пляшущие получили. И какой конец? Пустота. После всего – небольшой могильный холмик, одежда в несколько оволов, прикрыва­ю­щая жалкий труп; а спустя не много – забвение, необходимое зло времени, покрыва­ю­щее все, о чем ты так старал­ся. За сим – суд Божий и неизбежное наказание дурнаго изволения.

Где великие сановники? Перечисли тех, которые были вчера и третьяго дня. Не подвергся ли один из них, подобно злодеям, отсечению головы, попав­ши в массовое движение вооружен­ной толпы, хотя по смерти он был почтен большею торже­с­т­вен­ностью, чем когда носимый на носилках гордил­ся сво­им досто­ин­ством?5 Другой в звании полководца, удосто­ившийся той же самой чести, жалко погиб на границах Египта и Ливии, избегая наказания по суду и потом умерши в песках, так как вся страна, чрез которую он бежал, была безводна и необитаема. А что сказать о том отставном полководце и сановнике, подобным же образом прожива­ю­щем и теперь в стране Колхидской, и спаса­ю­щемся только благодаря человеко­любию тамошних варваров? Этого быв­шаго областеначальника, считав­шагося непобедимым и подобным льву по решимости, какая превратность жизни постигла! Сначала он видел, как сын его был обезглавлен, потом и сам получил смертный приговор, и когда уже была веревка поднесена к устам его, царское человеко­любие воспретило палачу совершить действие. Но пожив­ши немного в скорбях и несчастиях, старик, одряхлев­ший под ощущением бед, в безчестии отошел из жизни, нашедши такой конец своего высокаго сана. А тот, – человек сомни­тель­наго пола6, – который в прошлом году мнил себя больше гигантов? Избегая палок сво­их господ, он возжелал жезлов консуль­ских; завладел таким количе­с­т­вом земли, что и сказать трудно, а погребен на таком клочке, какой уделил ему кто-то из жалости. Итак все это, раз оно таково, не есть ли, по мудрому Екклезиасту, суета сует?7 – и сановныя досто­ин­ства не суть ли призраки несбыточных сновидений, на короткое время повеселив­шие, а затем изчезнув­шие, разцветшие и увядшие? А мы, здесь полагая конец своему слову, воздадим славу Спасителю.


Примечания:

1 Т. е. – против празднования «Новаго Года».

2 Притч.5:6–7.

3 Праздник Крещения Господня.

4 Мф.6:20.

5 Проповедник, вероятно, разумеет здесь Руфина, который был обезглавлен Аркадием (395 г.), при чем голова казнен­наго была торже­с­т­вен­но поднята на копьях. (См. у Migne, t. 40. col. 223–224, примеч.).

6 Буквально: спорный между женщинами и мужчинами, – (разумеет­ся, несомнен­но, евнух Евтропий).

7 Еккл.1:2.

Источник: Журнал «Богословский Вест­ник», издаваемый Московскою Духовною Академиею. – Сергиев Посад: «Типография А. И. Снегиревой». – 1892. – Том I. – Март. – С. 476–484. [Перевод с греческаго и примечания М. Д. Муретова.]