Григорий Богослов. Песнопения таинственные



Слово 1, о началах

Знаю, что на непрочной ладье пускаюсь в дальнее плавание, или на малых крыльях уношусь к звездному небу, я, в котором родилась мысль открыть Боже­с­т­во, или определения великого Бога, и ключ для всего; тогда как и небесным умам не достает сил возблагоговеть пред Богом сколько должно. Впрочем, поелику Божеству часто бывает приятен дар не столько полной, сколько угодной Ему, хотя и скудной, руки, то смело изреку слово.

Но кто злочестив, беги прочь! Мое слово простирает­ся или к очищен­ным, или к трудящимся над очищением себя. Осквернен­ные же? Как звери, прикасав­шиеся к горе, когда с вершины ее воссиял Христос и писал на скрижалях Мо­исею закон, немедлен­но были побиваемы отторгав­шимися камнями (Исх.19:13), так будет и с ними. Так слово от нашего лика гонит злых, которые имеют богоборное сердце.

А я положу на страницы предисловием как бы то же, что древле бого­мудрые мужи – Мо­исей и Исаия (говорю это зна­ю­щим), когда один давал новописан­ный закон, а другой напоминал о законе нарушен­ном, чтобы привести в трепет жестоко­сердный народ, – представили во свидетель­ство слова. «Вонми небо и да слышит земля глаголы мо­и!» (Втор.32:1; Ис.1:2). Дух Божий! Ты возбуди во мне ум и язык, соделай их громозвучною трубою истины, чтобы усладились все, прилепив­шиеся сердцем ко всецелому Божеству!

Един есть Бог безначальный, безвиновный, неограничен­ный ничем, или прежде быв­шим, или после имеющим быть, и в прошедшем и в будущем объемлющий вечность, беспредель­ный, благого великого Единородного Сына великий Отец, Который в рождении Сына не потерпел ничего, свой­с­т­вен­ного телу, потому что Он – Ум.

Един есть Бог иной, но не иной по Божеству, – сие Слово оного Бога, живая печать Отчая, единый Сын Безначального и Един­ствен­ный Един­ствен­ного, во всем равный Отцу (кроме того, что один всецело пребывает Родителем, а другой – Сыном), Мироположник и Правитель, сила и мысль Отца.

Един Дух – Бог от благого Бога. Да погибнет всякий, кого не отпечатлел так Дух, чтобы являл Его Боже­с­т­во, у кого или в глубине сердца есть зло, или язык нечист, – эти люди полусветлые, завистливые, эти само­ученые мудрецы – этот источник загражден­ный (Притч.25:27), светильник, сокрытый в темной пазухе (Лк.11:33.)!

Слово 2, о Сыне

Прежде всего про­славим Сына, чтя кровь – очищение наших немощей. Ибо по причине восстав­шего на Бога зло­мудрен­ного, само­убий­с­т­вен­ного языка, нужно, чтобы и смертный помог небесным.

Ничего не было прежде великого Отца, потому что Он все имеет в Себе. И Его знает неотлучный от Отца – Отцом рожден­ный, безлетный Сын, великого Бога Слово, Образ Первообраза, Есте­с­т­во, равное Родителю. Ибо слава Отца – великий Сын. А как явил­ся Он от Отца – знает единый Отец и Явив­шийся от Отца, потому что никто не был близ Божества.

Впрочем, то, несомнен­но, известно и всякому человеку и мне, что Божеству нельзя приписы­вать моего рождения, то есть течения, бесславного сечения. Если я делаюсь родителем не без страдания, потому что составлен из частей, то не следует из сего, чтобы подлежал страданию, Кто вовсе не сложен и бестелесен. Ибо что удиви­тель­ного, если у тех, которые далеки между собою по естеству, и рождения инаковы? Если время старее меня, то оно не прежде Слова, у Которого Родитель безлетен.

Как Отец ничего не оставляет для умопредставления выше безначального Божества; так и Сын Отчий имеет началом безлетного Отца, подобно тому как начало света есть великий и прекраснейший крут солнечный. Впрочем, всякое подобие ниже великого Бога, и опасно, чтобы, поставив нечто между присносущным Отцом и присносущным Сыном, не отторгнуть нам Царя-Сына от Царя-Отца. Ибо предполагать, что время, или хотение, прежде Бога, по моему мнению, значит рассекать Боже­с­т­во. Родитель велик как Бог, как Родитель. Но если для Отца всего выше не иметь никакой причины досточтимого Божества; то и достопоклоня­емому Рождению великого Отца не менее высоко иметь такое начало. Не отсекай Бога от Бога; потому что не знаешь такого сына, который бы далеко отстоял от Отца.

А слова «не рожден­ный» и «рождение от Отца» не равнозначи­тель­ны слову Боже­с­т­во. Иначе кто про­извел сии два рода Божества? В отношении к Богу оба они не входят в понятие сущности; есте­с­т­во же, по моему разумению, нерассекаемо. Если Слову принадлежит рождение; то Отец, будучи бесплотен, не приемлет ничего, свой­с­т­вен­ного плоти (человеческий ум никогда не дойдет до такого нечестия, чтобы помыслить сие); и ты имеешь Сына-Бога, достойную славу Родителя.

Если же ты, суемудрый, желая возвеличить Боже­с­т­во великого Отца и напрасно вселяя в сердце пустой страх, отринул рождение, и Христа низводишь в ряд тварей; то оскорбил ты Боже­с­т­во обо­их. Отец лишен у тебя Сына, и Христос не Бог, если только Он сотворен. Ибо все, чего когда-либо не было, принадлежит к тварям; а Рожден­ное, по важным причинам, пребывает, и всегда будет, равным Богу. Какое же основание тому, что ты, наилучший, чрез Христовы страдания, впоследствии, когда преселишься отселе, станешь богом, а Христос – подобным тебе рабом; вместо Божеской чести припишет­ся Ему только превосходство между рабами?

Если, как ковач, намереваясь сделать колесницу, готовит молот, так и великий Бог в последствии времени создал полезное орудие, чтобы первородною рукою приобресть меня; то тварь во многих отношениях будет превосходнее небесного Христа, если только Слово для твари, а не тварь для Христа. Но кто же бы стал утверждать сие? Если же Он принял плоть, чтобы помочь тво­им немощам, а ты за сие приводишь в меру преславное Боже­с­т­во: то погрешил Мило­сердствовав­ший о тебе. А для меня тем более Он чуден, что и Божества не умалил, и меня спас, как врач, приникнув на мои зловон­ные струпы.

Он был смертен, но Бог; род Давидов, но Адамов Создатель; плотоносец, но бестелесен; по Матери-Деве описан, но неизмерим. Ясли вместили Его, но звезда вела к Нему волхвов, и принесшие дары пришли и преклонили пред Ним колена. Как человек, был Он в борении, но, как неодолимый, в троекратной борьбе препобедил искусителя. Вкушал Он пищу, но напитал тысячи, и воду претворил в вино. Крестил­ся, но очистил грехи, но Дух громогласно провозгласил Его Сыном Безначального. Как смертный, погружал­ся Он в сон и, как Бог, укрощал море. Утомлял­ся Он в пути, но у изнемогших укреплял силы и колена. Молил­ся, но Кто же внял умилен­ным мольбам погиба­ю­щих? Он был Жертва, но и Архиерей; Жрец, но и Бог; принес в дар Богу кровь, но очистил весь мир; вознесен на крест, но ко кресту пригвоздил грех. К чему же перечислять все подробно? Он приложил­ся к мертвецам, но возбужден из мертвых, а прежде Сам воскрешал мертвецов. Если одно показывало нищету смертного; то другое – богатство Бесплотного. По крайней мере, ты, видя в Нем свой­с­т­вен­ное смертным, не бесчести Божества. Оно соделало славным и перстный образ, который из любви к тебе образовал нетлен­ный Сын.

Слово 3, о Святом Духе

Что медлишь, душа моя? Воспой и славу Духа; не отделяй в слове Того, Кто не исключен по естеству. С трепетом чтим великого Духа: Он мой Бог, Им познал я Бога, Он Сам есть Бог, и меня в той жизни творит богом. Он всемогущ; Он раздаятель даров, предмет песнопений чистого лика небесных и земных; Он Жизнеподатель, сидит на превознесен­ном престоле, исходит от Отца. Он Божия сила, Самовластитель. Он не Сын (потому что един есть благой Сын единого Всеблагого), но Он и не вне невидимого Божества, а равночестен.

Кто же хочет Боже­с­т­во Небесного Духа найти на страницах богодухновен­ного закона; тот увидит многие частые и вместе сходящиеся стези, если только пожелает видеть, если сколько-нибудь сердцем привлек чистого Духа, и ум у него острозрителен. А если кто потребует открытых слов вселюбезного Божества; то пусть знает, что неблагоразумно его требование. Ибо доколе большей части смертных не было явлено Боже­с­т­во Христово, не надлежало возлагать невероятного бремени на сердца, до крайности немощные. Не для начина­ю­щих благо­времен­но совершен­нейшее слово. Кто станет слабым еще глазам показы­вать полный блеск огня или насыщать их непомерным светом? Лучше постепен­но приучать их к яркому блеску, чтобы не повредить и самых источников сладостного света. Так и слово, открыв прежде всецелое Боже­с­т­во Царя-Отца, стало озарять светом великую славу Христову, явля­емую немногим разумным из людей, а потом, яснее открыв Боже­с­т­во Сына, осияло нам и Боже­с­т­во светозарного Духа. И для тех проливало оно малый свет, большую же часть предоставило нам, которым потом обильно и в огнен­ных языках разделен Дух, показав­ший явные признаки Своего Божества, когда Спаситель вознесся от земли. Знаю же, что Бог есть огнь для злых и свет для добрых.

Так доказал я тебе Боже­с­т­во Духа. Если же ты приходишь в удивление, частию слыша о Сыне и не Сыне единого Божества, а частию убежден­ный противоположными, удобо­извращаемыми местами Писания; то и здесь Сам Бог снизойдет и подаст мне слово.

От одного первоздан­ного про­изошли жена и Сиф, и половина и порождение четы по законам брака, и нерожден­ная и рожден­ный, хотя тот и другая равно человек. Помня сие, и ты не уничижай Божества, не предпочитай Одного, унижая Другого. Одно есть есте­с­т­во неизмеримое, несоздан­ное, безлетное, благое, свободное и равночестное. Един есть Бог в Трех Озарениях, управля­ю­щий миром. Ими и я возбуждаюсь в новой жизни, когда, погребая смерть в купели, возвращаюсь ко свету. Ибо Тро­ичное Боже­с­т­во даровало мне силу воссиять светоносным. Нет, не обману тебя, любитель очищения. Если бы я, омытый Боже­с­т­вом, стал рассекать светлое Боже­с­т­во, то лучше бы... но боюсь докончить недоброе слово. Я входил в купель в надежде сподобиться Божия дара. Если всего меня очистил Бог, то весь Он для меня досточтим. Но неравный Божий дар да получит тот злочестивый смертный, который сам рассекает свое Боже­с­т­во!

Если в Божием слове и у богоносных мужей слышишь или о Сыне, или о благом Духе, будто бы Они имеют второе место по Боге Отце; то советую тебе здесь, в словах глубокой мудрости, находить тот смысл, что она не Боже­с­т­во рассекает, но восходит к единому безначальному корню, дабы ты видел един­ство державы, а не разность досточтимости.

Из Единицы Тро­ица и из Тро­ицы опять Единица – здесь не то же, что ключевая жила, ключ и большая река, и между тем единый ток, в трех видах стремящийся по земле; не то же, что свеща из пыла­ю­щего костра, опять в него влагаемая; не то же, что слово, исходящее из ума и в нем пребыва­ю­щее; не то же, что отблеск колеблющихся и освещен­ных солнцем вод, мелька­ю­щий на стене, ни на одно мгновение не останавлива­ю­щийся, но прежде приближения удаля­ю­щийся и прежде удаления приближа­ю­щийся; не то же, потому что есте­с­т­во Божие не есть что-либо непостоян­ное, или текучее, или опять слива­ю­щееся; напротив того, Богу свой­с­т­вен­на неизмен­ность.

А ты, мудрствуя так, приноси в сердце чистую жертву. В Трех Светах одно есте­с­т­во неподвижно. Единица не бесчислен­на; потому что поко­ит­ся в трех Добротах. Тро­ица не в разной мере досточтима; потому что есте­с­т­во нерассекаемо. В Божест­ве Единица, но тречислен­ны Те, Которым принадлежит Боже­с­т­во. Каждый есть единый Бог, если именуешь одного. И опять, един Бог безначальный, из Которого богатство Божества, когда слово упоминает о Трех. В первом случае проповедует­ся смертным досточтимость Трех Светов; во втором мы славим пресветлое единодержавие и не восхищаемся многоначальным собором богов. Ибо, по моему рассуждению, многоначалие есть то же, что и совершен­ное безначалие, находящееся во взаимной борьбе. А борьба предполагает раздор; а раздор быстро ведет к разрушению. Посему многоначалие да будет у меня как можно дальше от Божества!

Тремя богами можно было бы наз­вать тех, которых разделяли бы между собою время, или мысль, или державу, или хотение – так что каждый никогда бы не был тожде­с­т­вен с прочими, но всегда находил­ся с ними в борьбе. Но у моей Тро­ицы одна сила, одна мысль, одна слава, одна держава; а через сие не нарушает­ся и единичность, которой великая слава в единой гармонии Божества.

Сие только свету, который во мне, открыло Тро­ичное сияние из-за воскрилий завесы внутрь Божия храма, за которыми сокрыто цар­с­т­вен­ное есте­с­т­во Божие. А если нечто большее открыто ангель­ским ликам; то еще гораздо более ведомо Самой Тро­ице.

Слово 4, о мире

Воспоем и творение великого Бога, опровергнув ложные мнения.

Един Бог; а что представляли эллинские мудрецы о материи и форме, будто они собезначальны, то ни на чем не основан­ная баснь. Как все сии почтен­ные формы, сделан­ные у них богами, не суще­с­т­вовали от начала, но получили бытие по воле великого Бога; так видел ли кто когда-нибудь материю без формы? Или кто нашел форму без материи, хотя и очень много трудил­ся в сокровен­ных изгибах ума? А я не находил ни тела бесцветного, ни бестелесного цвета. Кто отделял друг от друга то, чего не отделила природа, но свела воедино? Но отделим форму от материи. Рассуди же: если бы они были вовсе не соединимы, то как бы сошлись вместе, или как бы образовал­ся мир, когда они совершен­но отдель­ны? А если соединя­емы; то как соединились? Кто, кроме Бога, слил их между собою? Но если Бог – соединитель; то Его же признай и Творцом всего. И горшечник на своем колесе дает форму глине, и плавильщик золота – золоту, и каменотесец – камням. Уступи же, любитель безначалия, уступи Богу нечто большее нашего смысла; и это большее пусть будет материя с движущимися формами. Помыслил многохудожный родитель всяческих – Божий Ум, и про­изошла материя, облечен­ная в формы; потому что Он не походит на живописца, в котором видимый перед очами образ возбудил нечто подобное сему образу, чего не мог бы начертать один ум.

И ты, злая тьма манихейская (Манихейство – еретическое учение о равноправной борьбе тьмы и света. Ред.), не была от начала равнопрестольною высочайшему Свету! Если был Бог, то не было тьмы; потому что зло не могло спорить о равен­стве с Богом. Если была тьма, то не даешь места Богу: Ему неприлично быть в согласии с тьмою. Если же представишь их в борьбе; преодолеет сильнейшее. А если скажешь, что они равносильны; кто третий приводит их в един­ство своею мудростию и прекращает борьбу? И то весьма удиви­тель­но, что, возбудив ужасную вражду, тотчас забываешь о сей борьбе и представляешь вражду­ю­щих согласными. Я состою из души и тела. И душа есть струя бесконечного света – Божества; а тело про­изводишь ты от темного начала. И столь далеких между собою ты сводишь воедино. Если я составляю одну общую природу; то вражда мною прекращена. А если жестокая вражда во мне непримирима; то я не составляю одной природы, сопряжен­ной из души и тела. Ибо не враждебные, но друже­с­т­вен­ные начала дают общее про­изведение. Такой мрак облежит твое сердце!

А по моему учению, един есть Бог безначальный, ни с кем не борящийся, един благий Свет, сила высокоше­с­т­вен­ных умов, простых и сопряжен­ных, небесных и земных; а тьма про­изошла впоследствии, и есть не какая-либо удобоописуемая самостоятель­ная природа, но наш соб­с­т­вен­но грех. Грех же есть нарушение заповеди, подобно как ночь есть захождение солнца, немощная старость – минование юности и ужасная зима – следствие удаления солнечного вверх.

Первейший из всех небесных светов, по гордости своей утратив свет и славу, преследует всегдашнею ненавистью человеческий род. От него и первый человек вкусил убий­с­т­вен­ного греха и смерти, которая по его ухищрению возгнела во мне пламень. Такова природа высоко родив­шегося зла, которому он отцом! Ржа – пагуба твердому железу; а я – само­убийца – насадил в себе пагубу – грех, по своему умышлению последовав коварным внушениям завист­ника.

Если же и тогда был ты, мир, близок к славе безначальной

Тро­ицы; то почему поставили тебя в такой дали христоносные Светы, сведущие в Божест­вен­ном; и почему весьма не многое число лет считает­ся после того, как водрузило тебя великое Божие Слово? Но если водружен ты впоследствии; то спрашиваю: поелику Богу нельзя приписать недеятель­ности и несовершен­ства, то чем занята была Божия мысль прежде, нежели Всевышний, царствуя в пустоте веков, создал вселен­ную и украсил формами? – Она созерцала вожделен­ную светлость Своея доброты, равную и равно совершен­ную светозарность трисиян­ного Божества, как известно сие единому Божеству, и кому открыл то Бог. Мирородный Ум рассматривал также в великих Сво­их умопредставлениях Им же составлен­ные образы мира, который про­изведен впоследствии, но для Бога и тогда был настоящим. У Бога все пред очами: и что будет, и что было, и что есть теперь. Для меня такой раздел положен временем, что одно впереди, другое позади; а для Бога все сливает­ся в одно, и все держит­ся в мышцах великого Божества. Посему внемлите, что изобрел мой ум.

Все породил в себе Ум, а рождение вовне совершилось впоследствии благо­времен­но, когда открыло великое Божие Слово. Он восхотел создать умные природы, небесную и земную, – сии проницаемые светом зерцала первого Света, чтоб одна, сияя горе, пребывала великою светоносною служи­тель­ницею Царя, другая же имела славу здесь. Он источает им Боже­с­т­во умов, чтобы царство­вать в большем числе небесных умов и для большего числа быть блажен­нотворным светом. Ибо таково свойство Царя моего – сообщать блажен­ство. Но чтобы тварь, приближаясь к Богу, не пожелала равной с Богом славы и не погналась за светом и славой, тогда как всего лучше соблюдать меру, а чрезмерность всего хуже; высокое Слово, благопромышляя о будущих тварях, отдалило как от Тро­ицы все окружа­ю­щее престол Света, так от ангель­ских ликов смертную природу. Впрочем, не очень много отдалило Оно служебную ангель­скую природу, а гораздо более нашу природу; потому что мы про­изошли из персти, соединен­ной с Боже­с­т­вом: природа же простая совершен­нее.

Из миров один сотворен прежде. Это – иное небо, обитель богоносцев, созерцаемая единым умом, пресветлая; в нее вступит впоследствии человек Божий, когда, очистив ум и плоть, совершит­ся богом. А другой – тлен­ный мир создан для смертных, когда надлежало устро­иться и лепоте светил, проповеда­ю­щих о Боге красотою и величием, и цар­с­т­вен­ному чертогу для образа Божия. Но первый и последний мир созданы Словом великого Бога.

Слово 5, о Промысле

Так водружен широко основан­ный мир великим бесконечным Умом, Который все носит в Себе и Сам превыше всего. Но что за помысл объять необъятное? Бог, как скоро устро­ил мир, с первого же мгновения, по великим и непреложным законам, движит и водит его, как кубарь (волчок, юлу. – Ред.), ходящий кругами под ударом. Ибо не самослучайно есте­с­т­во сего обширного и прекрасного мира, которому нельзя и вообразить чего-либо подобного, и в продолжение толикого времени предоставлен он несамослучайным законам, Видал ли кто дом, или корабль, или быструю колесницу, или щит и шлем, которые бы не были сделаны руками? Мир не простоял бы столько времени, если бы в нем было безначалие. И лик певцов расстро­ит­ся, если никто им не правит. Вселен­ной же не свой­с­т­вен­но иметь иного Правителя, кроме Того, Кто устро­ил ее.

Ты, который представляешь звезды вождями нашего рождения, нашей жизни и целого мира, скажи: какое еще иное небо прострешь над самыми звездами и над ним поставишь ли еще новое и новое, чтобы было кому водить водящих? Под одною звездою родит­ся один царь и много других людей, из которых иной добр, а другой худ, один вития, другой купец, третий бродяга, иного же высокий престол делает надмен­ным. Для многих, родив­шихся под разными звездами, равная участь и на море, и на войне. Кого связывали звезды, тех не связал между собою одинакий конец. А других, хотя разделили звезды, одинакая соединила кончина. Если для каждого есть своя какая-то первая необходимость; то сие чистая баснь. А если и над нею господствует еще общая сильнейшая, и есть звезды, противные звездам; то кто же смешал их? Ибо кто сочетал, тот, если захочет, и расторгнет союз. А если совершил сие Бог; то как же стало первым то, что заменило у тебя моего Бога, если и Самого Бога не подчинишь сво­им звездам? Если же нет господству­ю­щего, то как будет стоять мир? – Я не вижу этой возможности, – хотя бы кто и желал такими рассуждениями изгнать Бога. Ибо необходимо надобно кому-нибудь управлять – или Богу, или звездам.

А я знаю следу­ю­щее: Бог управляет вселен­ною. Божие Слово и здесь и там распределяет все, чему положено в Его совете быть на небесе и на земле; и одним тварям даны навсегда непреложно постоян­ная стройность и течение, а другим уделена жизнь изменя­ю­щая и принима­ю­щая многие виды. О них – иное явил нам Бог, а иное блюдет в таин­ницах Своей премудрости, чем хочет обличить пустое тщеславие смертного; одно поставил Он здесь, а другое явит­ся в последние дни. И земледелец пожинает все зрелое; так и Христос, наилучший судия моей жизни.

Таково мое слово; оно независимо от звезд и идет сво­им путем. Говори ты мне о сво­их гороскопах, о мелких частях зодиакального круга и о мерах пути; разоряй у меня законы жизни – страх злочестивых и надежду добрых, борющуюся до конца! Если все дает звездный крут; то и я влекусь его же вращением. И самое хотение про­изводит­ся во мне тем же кругом; нет у меня никакой силы воли или ума, которые бы вели меня к добру; но и к этому влечет меня небо.

Не упоминай мне о великой славе Христовой – звезде-благовестнице,

которая с востока путеводила волхвов в тот город, где воссиял Христос – безлетный Сын смертного рода! Она не из числа тех, истолкователями которых астрологи, но необыкновен­ная и не являвшаяся прежде сего, а замечен­ная в еврейских книгах. Из них предузнав о звезде, посвятив­шие жизнь звездословию халдеи, когда с удивлением отличили ее от множества наблюдаемых ими звезд и приметили, что с новым сиянием несет­ся она с востока по воздуху в еврейскую землю, заключили о рождении Царя. И в то имен­но время, как вместе с небожителями поклонились Царю астрологи, отпало у них попечение о своем искусстве.

Но пусть текут сво­им путем, какой указал им Царь-Христос,

сии огнистые, вечнодвижущиеся, несовратимые со сво­их путей звезды, как неподвижные, так и блужда­ю­щие, описыва­ю­щие, как говорят, одни и те же круги; и мы оставим без исследования, возможна ли природа огня, поддерживаемая без питания, или есть некоторое, так называемое, пятое тело. Что же касает­ся до нас, пойдем сво­им путем. Ибо мы, хотя узники земные, однако же поспешаем к разумному и небесному естеству.

Слово 6, об умных сущностях

Как солнечный луч из безоблачного неба, встретив­шись с видимыми еще отража­ю­щими его облаками, из которых идет дождь, распростирает многоцветную радугу и весь окружа­ю­щий эфир блещет непрерывными и постепен­но слабеющими кругами, так и природа светов поддерживает­ся в бытии тем, что высочайший Свет лучами Сво­ими непрестан­но осиявает умы низшие. И источник светов – Свет – неименуем, непостижим, убегает от быстроты приближа­ю­щегося к Нему ума, всегда упреждает всякую мысль, чтобы мы в желаниях сво­их простирались непрестан­но к новой высоте. А светы, вторичные после Тро­ицы, имеющей цар­с­т­вен­ную славу, суть светозарные, невидимые Ангелы. Они свободно ходят окрест великого престола; потому что суть умы быстродвижные, пламень и боже­с­т­вен­ные духи, скоро переносящиеся по воздуху. Они усердно служат высоким велениям. Они просты, духовны, проникнуты светом, не от плотей ведут начало (потому что всякая плоть едва огустеет, как уже и разрушает­ся) и не входят в плоти, но пребывают, какими созданы. Желал бы я сказать, что они вовсе не одолимы злом, но удержу слишком борзо несущегося коня, стянув браздами ума. Из них одни предстоят великому Богу, другие сво­им содействием поддерживают целый мир; и каждому дано особое началь­ство от Царя: иметь под надзором людей, города и целые народы и даже распоряжать словесными жертвами земнородных.

Но на что решишься, дух мой? В трепет приходит ум, приступая к небесным красотам; стало передо мною темное облако, и недо­умеваю, простирать ли вперед или остановить мне слово. Вот путник пришел к крутоберегой реке и хочет ее перейти: но вдруг поколебалась мысль; он медлит своей переправой, долго борет­ся в сердце, стоя на берегу: то необходимостию вложена в него смелость, то страх связал решимость; не раз заносил он ногу свою в воду и не раз отступал назад; однако же после всей борьбы нужда победила страх. Так и я, приближаясь к невидимому Божеству, с одной стороны, о тех, которые предстоят чистому Всецарю и преисполнены светом, боюсь сказать, что они доступны греху, дабы чрез сие и многим не проложить пути к пороку; а, с другой стороны, опасаюсь изо­бразить в песни моей неизменя­емую доброту, так как вижу и совратив­шегося князя злобы. Ибо Благому не свой­с­т­вен­но было насаждать в нас злое свойство и в тех, кого любит, возбуждать мятеж и ненависть. Нельзя также предположить, чтобы зло равномощно было добру и имело особен­ную природу, или впоследствии про­исшедшую, или безначальную, как Сам Царь. Но когда недо­умевал я о сем, вложил мне Бог следу­ю­щую мысль:

Первое чистое есте­с­т­во Божества всегда неизмен­но и никогда не бывает вместо единого многим. Ибо есть ли что-нибудь совершен­нее Божества, во что могло бы Оно уклониться? А множе­с­т­вен­ность есть уклонение существа от себя самого. Второе место занимают великие служители высочайшего Света, столько же близкие к первообразной Доброте, сколько эфир к солнцу. А в-третьих, следуем мы – воздух. И одно Божие есте­с­т­во совершен­но неизмен­но; ангель­ское же есте­с­т­во неудобопреклон­но ко греху; а мы, третий род, удобопреклон­ны, и чем дальше от Бога, тем ближе ко греху.

Посему-то самый первый светоносен, превознесшись высоко, когда, отличен­ный преимуще­с­т­вен­ною славой, возмечтал о цар­с­т­вен­ной чести великого Бога, – погубил свою светозарность, с бесчестием ниспал сюда, и, захотев быть богом, весь стал тьмою. Хотя и легок он по природе, однако же низринул­ся до низкой земли. С тех пор преследует он ненавистию тех, которые водят­ся благоразумием, и, раздражен­ный своею утратою, преграждает всем небесный путь, не хочет, чтобы Божия тварь приближалась к Божеству, от Которого он отпал, но пожелал, чтобы и люди участвовали с ним в грехе и омрачении. И сей завист­ник изринул из рая вожделев­ших иметь равную Божией славу.

Так он за превозношение низринут с своего небесного круга; но ниспал не один. И поелику погубила его дерзость; то увлек в падение многих, имен­но, всех, кого научил греху, как зло­умышлен­ник, склонив­ший к измене царское во­ин­ство; увлек – из зависти к бого­мудрому сонму Царю­ю­щего в горних и из желания царство­вать над многими злыми. С тех пор явились во множе­с­т­ве надземные злобы, демоны, последователи злого царя – человеко­убийцы, немощные, темные, зловещие призраки ночи, лжецы, дерзкие, наставники в грехах, бродяги, винопийцы, смехо­любцы, смехотворы, прорицатели, двуречивые, любители ссор, кровопийцы, преисподние, скрыва­ю­щиеся, бесстыдные, учители волшебства. Они, приходя, манят к себе и ненавидят тех, кто им отдает­ся. Они вместе и ночь и свет, чтобы уловлять то явно, то обманом. Таково это во­ин­ство, таков и вождь!

Но Христос не истребил его единым движением воли, которым создал целый мир и которым мог бы погубить и его, если бы захотел; потому что трудно укрыться от разгневан­ного Бога. Однако же не оставил Он свободным врага моего, но попустил ему быть в одно время среди добрых и злых и воздвиг между ними жестокую взаимную брань, чтобы как враг подвергал­ся здесь ужасному позору, сражаясь с теми, которые немощнее его, так подвиза­ю­щиеся в добродетели всегда имели славу свою, очищаясь в жизни, как золото в горниле. Впоследствии же, может быть и скоро, когда веще­с­т­во сгорит и наступит огнен­ное воздаяние, понесет наказание сей неукротимый, много наперед смирён­ный в мучимых служителях сво­их. Ибо такова казнь породив­шему зло!

Сему научил меня Дух о светозарности ангель­ской, как первой, так и последней. Но и здесь она нашла меру. И эта мера – Бог. Поколику приближает­ся кто к Царю, потолику делает­ся он светом, а с просветлением приобретает и славу.

Слово 7, о душе

Душа есть Божие дыхание, и, будучи небесною, она терпит смешение с перстным. Это свет, заключен­ный в пещере, однако ж боже­с­т­вен­ный и неугасимый. Ибо образу великого Бога неприлично разрушиться бесславно, как разрушают­ся пресмыка­ю­щиеся и неразумные животные, – хотя грех и усиливал­ся соделать его смертным.

Душа не есте­с­т­во истреби­тель­ного огня; потому что пожира­ю­щему не свой­с­т­вен­но одушевлять пожираемое. Она не есте­с­т­во воздуха, то выдыхаемого, то вдыхаемого и никогда не оста­ю­щегося в покое. Она не кровавый ток, пробега­ю­щий в теле, даже не гармония составных частей тела, приводимых в един­ство; потому что не одно и то же есте­с­т­во плоти и бессмертной формы. Да и какое преимуще­с­т­во имели бы добродетель­ные пред самыми порочными, если растворение стихий сделало их или добрыми, или худыми? Почему и у бессловесных нет разумной природы (так как и у бессловесных есть гармония формы и смертной плоти)? По сему учению, тот и лучший, в ком есть благо­устройство стихий. Но так рассуждали в том предположении, что одушевля­ю­щим должно признать то, с удалением чего и душа оставляет тело. Почему же не назовешь одушевля­ю­щим и пищу, без которой вовсе невозможно жить смертному; так как одно питание укрепляет?

Знаю и другое учение, которого никак не приму; потому что у меня не какая-нибудь общая, всем разделен­ная и по воздуху блужда­ю­щая душа. В противном случае, все бы и вдыхали и выдыхали одинаковую душу, и все те, которые живут на свете, испустив дух, пребывали бы в других живущих: потому что и есте­с­т­во воздуха в разные времена бывает разлито в разных вещах. А если душа есть нечто пребыва­ю­щее; что она имела сама в себе, и что составляло мой зародыш – также живое суще­с­т­во в утробе рожда­ю­щей, если меня (душу) привлекла она извне? И если предположишь, что рожда­ю­щая есть мать многих детей; то должен вменить ей в честь то, что она издержала большее число душ.

И то не умных людей учение, а пустая книжная забава, будто бы душа постоян­но меняет разные тела, каждое сообразно прежней жизни, доброй или худой, в награждение за добродетели или в некоторое наказание за грехи; они то облачают, то разоблачают неприличную душу, как человека в одежды; напрасно утруждая себя, вертя колесо злочестивого Иксиона (Мифический царь Иксион за нечестие был привязан в Тартаре к вечно враща­ю­щемуся огнен­ному колесу. Ред.), заставляют ее быть то зверем, то растением, то человеком, то птицею, то змеею, то псом, то рыбою, а иногда тем и другим по два раза, если так оборотит­ся колесо. Где же этому конец? А я никогда не видывал мудрого зверя, имеющего дар слова, или говорящего терна. Ворона всегда болтлива; безгласная рыба всегда плавает в соленой влаге. Если же, как говорят и сами изобретатели сего пустого учения, будет душе еще последнее воздаяние, то она потерпит наказание или без плоти – и сие весьма удиви­тель­но, – или с плотию, – тогда которую из многих предашь огню? Всего же непонятнее, каким образом после того, как ты соединял меня с многими телами и эта связь сделала меня зна­ю­щим многое, одно только избегло от моего ума, а имен­но: какую кожу носил я наперед, какую потом и во скольких умирал; потому что мой узоналагатель не столько богат был душами, сколько – мешками. Или и это было следствием долго­времен­ного скитания, что я впал в забвение прежней жизни?

Теперь выслушай наше превосходнейшее учение о душе. А мы постараемся усладить несколько песнь, начав ее так:

Было время, когда высокое Слово Ума, следуя великому Уму Отца, водрузило несуще­с­т­вовав­ший дотоле мир. Оно рекло, и совершилось все, что было Ему угодно. Но когда все это – земля, небо и море – составило мир, нужен стал зритель Премудрости – матери всего – и благоговейный царь земной. Тогда Слово рекло: «Простран­ное небо населяют уже чистые присноживущие служители, непорочные умы, добрые Ангелы, песнословцы, неумолчно воспева­ю­щие Мою славу. Но земля украшает­ся одними неразумными животными. Потому угодно Мне создать такой род тварей, в котором бы заключалось то и другое, род тварей, средних между смертными и бессмертными, разумного человека, который бы увеселил­ся Мо­ими делами, был мудрым таин­ником небесного, великим владыкою земли, новым Ангелом из персти, песнопевцем Моего могущества и Моего ума». Так рекло Слово и, взяв часть новосоздан­ной земли, бессмертными руками составило мой образ и уделило ему Своей жизни; потому что послало в него дух, который есть струя невидимого Божества. Так из персти и дыхания создан человек – образ Бессмертного; потому что в обо­их царствует есте­с­т­во ума. Посему, как земля, привязан я к здешней жизни, как частица Божест­вен­ного, ношу на груди любо­вь к жизни будущей.

Так сопряжен был первородный человек; а впоследствии тело берет­ся от плотей, душа же примешивает­ся недоведомым образом, привходя совне в перстный состав, как знает сие Соединив­ший, Который и в начале вдохнул ее и сопряг образ Свой с землею. А иной, пришедши на помощь моей песни, смело и следуя многим, присовокупит и следу­ю­щее рассуждение. Как тело, первоначально рас­творен­ное в нас из персти, соделалось впоследствии потоком человеческих тел и от первоздан­ного корня не прекращает­ся, в одном человеке заключая других; так и душа, вдохнутая Богом, с сего времени сопривходит в образуемый состав человека, рождаясь вновь, из первоначального семени уделя­емая многим и в смертных членах всегда сохраняя постоян­ный образ. Посему-то душа получает в удел умное господство. Но как в тонких трубах и сильное дыхание, даже весьма искусного человека, про­изводит звуки слабые и нестройные, и когда даны ему в руки трубы широкого размера, тогда изливают они совершен­нейший звук; так и душа, оказыва­ю­щаяся бессильною в немощном составе, проявляет­ся в составе укрепив­шемся и обнаруживает тогда весь ум.

Но поелику нетлен­ный Сын создал Своего человека с тем, чтобы он приобрел новую славу и, изменив в себе земное в последние дни, как бог, ше­с­т­вовал отсюда к Богу; то и не предоставил его соб­с­т­вен­ной свободе и не связал его совершен­но, но, вложив закон в его природу и напечатлев в сердце добрые склон­ности, поставил среди вечноцветущаго рая, хотя в таком равновесии между добром и злом, что он мог по соб­с­т­вен­ному выбору склониться к тому или другому, однако же чистым от греха и чуждым всякой двуличности. А рай, по моему рассуждению, есть небесная жизнь. В нем-то поставил Бог человека, чтобы он был неослабным делателем Божиих словес. Запретил же ему употребление одного растения, которое было совершен­нее других, заключая в себе силу к полному различению добра и зла. Ибо совершен­ное хорошо для пре­успев­ших, а не для начина­ю­щих. Последним оно столько же обремени­тель­но, сколько совершен­ная пища младенцу.

Но когда, по ухищрению завистливого человеко­убийцы, вняв убеди­тель­ности женского слова человек вкусил преждевремен­но сладкого плода и облекся в кожаные ризы – тяжелую плоть – и стал трупоносцем, потому что смертию Христос положил пределы греху; тогда исшел он из рая на землю, из которой был взят, и получил в удел многотрудную жизнь; а к драгоцен­ному растению приставил Бог хранителем Свою пламенеющую ревность, чтобы какой Адам, подобно прежнему, не взошел внутрь преждевремен­но и прежде, нежели бежал пожира­ю­щей снеди сладкого древа, находясь еще во зле, не приблизил­ся к древу жизни. Как увлечен­ный бурными волнами мореходец отнесен назад и потом, или отдав парус на волю легчайшему веянию, или с трудом на веслах, пускает­ся снова в плавание, так и мы, далеко отплыв­шие от великого Бога, опять не без труда совершаем вожделен­ное плавание. И этот новонасажден­ный грех к злочастным людям перешел от прародителя; отсюда прозяб колос.

Слово 8, о заветах и о прише­с­т­вии Христовом

Теперь вникни в значение двоякого закона, обнародован­ного

под именем Ветхого и под именем Нового и дан­ного сперва евреям, потому что они первые познали царству­ю­щего в горних Бога, а потом и всем концам земли. Ибо Бог-Всеведец управляет человеком, изрекая ему повеления непротиворечащие, как делает какой-нибудь несведущий ум, и неизменя­ю­щиеся, что ставит­ся в вину даже смертным. Таково мое понятие о помощи возлюбив­шего нас Бога.

Злобный враг, после того как изверг из рая первого Адама, обольстив его вредоносным плодом человеко­убий­с­т­вен­ного древа, подобно тому как поражают оружием во­ин­ство, в котором убит предводитель, старал­ся и в детях Адамовых насадить зло и смерть. Он со злохитрен­ным умышлением, отвлекши человека от небесного Бога, обратил его взоры на звездное небо, сия­ю­щее светозарными красотами, и на изо­бражения людей умерших, какие соорудила любо­вь и ввела в славу баснь, сперва принятая с верою незложелатель­ными друзьями, потом никем не уличен­ная во лжи, с течением же лет непрестан­но приобретав­шая новую силу. И священ­ный еврейский род погубил ум, не покорял­ся пророкам, которые жаловались, умоляли и непрестан­но угрожали гневом Царя, а в прежние времена даже убивал их. Самые цари не имели страха Божия, но большею частию оказались злонравными; и при них не вовсе были оставлены рощи, высоты гор и кровавые жертвы демонам. За сие евреи навлекли на себя ревнивый гнев великого Бога и погибли; а вместо них вступил на путь я, чтобы, возбудив в них соревнование, заставить и их возвратиться к благо­честивой вере во Христа, после позднего раскаяния, когда насытят­ся скорбию о предпочтении им нововведен­ного народа, заступив­шего их место.

Но сие будет впоследствии. Поелику же евреи презрели закон; то род человеческий удостоен, наконец, следу­ю­щей чести, по мановению бессмертного Отца и действием Сына, Христос, когда увидел, что душепагубный грех истребил в человеческом теле все, что было заложено небесного, и хитрый змий царствует над людьми-, тогда, для возвращения Себе Своего достояния не других помощников послал против болезни (потому что в великих страданиях слабое врачевство недостаточно), но Сам, истощив славу, какую имел, как безматерний Сын бессмертного Бога Отца, явил­ся без отца необычайным для меня сыном, даже не необычайным, потому что про­изошел от меня; и Бессмертный, став смертным, пришел чрез Матерь-Деву, чтобы целому спасти целого человека. И поелику чрез преступное вкушение пал целый Адам; то, по человеческим и вместе не человеческим законам, воплотив­шись в честной утробе Жены, не познав­шей брака (о, чудо невероятное для немощнейших!), пришел Бог и вместе смертный, сочетав­ший воедино два естества – одно сокровен­ное и другое видимое для людей, и из которых одно было Бог, а другое родилось для нас в последок дней. В двух естествах единый есть Бог – мой Царь и Христос; потому что соединен с Боже­с­т­вом и из Божества стал человек, чтобы, явив­шись среди земнородных другим, новым Адамом, увраче­вать прежнего Адама. Но Он явил­ся, закрыв­шись отвсюду завесою, потому что иначе невозможно было бы приблизиться к мо­им немощам, и притом нужно было, чтобы змий, почита­ю­щий себя мудрым, приступив к Адаму, сверх чаяния встретил Бога и о крепость Его сокрушил свою злобу, как шумное море сокрушает­ся о твердый утес. Когда же явил­ся Христос, при Его рождении поколебались земля и небо. Небесный лик возгласил песнопения, а звезда с востока указывала путь волхвам – служителям новорожден­ного Царя, приносящим Ему дары.

Таково мое слово о новом рождении Христовом! Здесь нет ничего позорного; потому что позорен один грех. А во Христе не имеет места позорное; потому что Его создало Слово, а не от человеческого семени стал Он человеком. Но из плоти Пречистой неневестной Матери, Которую предвари­тель­но очистил Дух, исшел самосоздан­ный Человек; принял же очищение ради меня. Ибо и все закон­ное исполнил, как думаю, для того, чтобы воздать закону и награду, как воспитателю, и погребальную честь, как отменя­емому.

Но когда явил­ся Предречен­ный пресветлым светильником великого Света, предтечею в рождении, предтечею и в слове, вопиющим среди пустыни, что Христос мой есть Бог; тогда стал Он посредником двух народов, одного дальнего, другого ближнего (потому что был общим для них крае­угольным камнем), и даровал смертным двоякое очищение: одно – вечного Духа, и им очистил во мне прежнее повреждение, рождаемое от плоти, другое – нашей крови (ибо своею называю ту кровь, которую истощил Христос Бог мой), искупление первородных немощей и избавление мира.

Если бы я был не человек изменя­емый, а непреодолимый; то была бы нужна мне только заповедь великого Бога, и она бы меня украшала, спасала и вела к высокой славе. Но теперь не богом создал меня Бог, а поставил в равновесии удобопреклон­ным туда и сюда; потому и поддерживает меня многими опорами, из которых одною служит для людей благодать омовения. Как некогда еврейские дети спасались от погубления Христовою кровию и очищали праги (пороги. Ред.) дверей, между тем как в одну ночь погибли все первородные Египта; так и это для меня есть печать избавля­ю­щего нас от зол Бога, и для младенцев только печать, а для возрастных врачевство и совершен­нейшая боже­с­т­вен­ная печать Христа Светодавца, чтобы, спасшись из глубины скорбей и облегчив несколько выю от бремени, обратил я стопы свои к жизни. Ибо и путник, отдохнув от утомления, воздвигает укреплен­ные в силах колена. Как общее всех достояние воздух, земля, широкое небо и все, что влечет за собою круг годовых времен; так общим достоянием человеков соделалась и спаси­тель­ная купель.

Слово 9, о человеческой добродетели

Люблю я добродетель; однако ж это не научило меня тому, что такое добродетель и откуда она прийдет ко мне, который так много люблю ее. А неудовлетворен­ное желание мучит. Если добродетель есть чистый поток, не смешан­ный с водами, которые стекают со всякого места и от снегов и от дождей, то спрашиваю: кто находил ее на земле? Ибо всякий или имел в себе сердечную нечистоту, или принял ее в себя; между тем как влачит тяжелое тело и совне возмущает­ся врагом нашей жизни, который омрачает и очерняет нас бездною. Да и не свой­с­т­вен­но было бы мне, который сам не иное что, как отвердев­ший ток, и непрестан­но влекусь потоком жизни, быть чем-то нетекучим. Если же добродетель не совершен­но сребристый поток, но приемлет в себя и худшее и есть нестройная смесь, то скажи: как же она добродетель? По крайней мере, у меня не мало трудит­ся над этим быстрый ум. Снег по природе холоден и бел, а огонь – красноват и тепел. И они несоединимы между собою; а соединя­емые насильно, скорее разрушают­ся, нежели входят в соединение. Как же к добродетели привзошло гнусное, унижа­ю­щее во мне образ Божий; как к образу великого Бога прикоснул­ся злорадный грех, если я действи­тель­но бог и не напрасно хвалюсь тем, что составляю Твое достояние, Боже? Слышу о прекрасной реке Алфее, что она протекает чрез горькое море, а сладкие воды ее (к удивлению!) не терпят вреда в продолжении сего течения. Но как для воздуха порча – туман и для телесных членов – болезнь; так для добродетели – наша греховная ночь.

Часто заносил я ногу, чтобы ше­с­т­во­вать к небу, но тяжкие и снеда­ю­щие сердце заботы низлагали меня на землю. Нередко также озарял меня пречистый свет Божества; но вдруг становилось предо мною облако, закрывало великое сияние и сокрушало дух мой тем, что свет убегал от приближав­шегося к нему. Что значит эта несообщимость? Или смертному написан такой закон, чтобы я всегда томил­ся желанием? Или это к моей же пользе, чтобы мне с трудом приобретать и с трудом сохранять? Ибо то и прочно, над чем работал ум. Как хитрый зверь закрывает одни следы другими; так часто враг затмевал во мне способность различать доброе и злое, чтобы этою хитростию ввести в заблуждение ловца добродетели. Одно предписывает мне плоть, другое – заповедь; одно – Бог, другое – завист­ник; одно – время, другое – вечность. А я делаю, что ненавижу, услаждаюсь злом, и внутрен­не горьким, злорадным смехом смеюсь ужасной участи: для меня и гибель приятна. То я низок, то опять превыспрен. Сегодня отвращаюсь презорства, а наутро сам презритель. Как меняют­ся времена, так меняюсь и я, подобно полипу, принимаю на себя цвет камней. Горячие проливаю слезы; но не выплакан с ними грех. Хотя иссяк их поток, однако же новыми преступлениями приготовляю в себе другой; а средства врачевания мною отринуты. По плоти я дев­с­т­вен­ник; но не знаю ясно дев­с­т­вен­ник ли и в сердце. Стыд потупляет глаза, а ум бесстыдно подъемлет их вверх. Зорок я на чужие грехи и близорук для сво­их. На словах я небесен, а сердцем прильпнул к земле. Спокоен я и тих; но едва подует хотя легкий ветр, вздымаюсь бурными волнами, и волнение не прекратит­ся, пока не наступит тишина; а тогда не очень удиви­тель­но утихнуть и гневу.

Нередко и того, кто шел добрым путем с благими надеждами и простирал­ся уже выше посред­с­т­вен­ной добродетели, вдруг низвергал с высоты губи­тель­ный враг; и как будто восходил он по песку, который под нетвердой ногою катит­ся назад. Снова простираюсь вверх и снова возвращаюсь назад с большим прежнего срамом. Всегда я в пути, всегда в великом страхе; и едва лишь сделаю несколько шагов вперед, тотчас следует падение. Долга моя жизнь, а не хотелось бы расстаться с жизнию. Желаю уврачевания; но уврачевание от меня далеко; потому что с продолжением дней собираю я больше грехов. Посему-то в нашем роде да будет непреложно известною следу­ю­щая истина:

Первое, чистое есте­с­т­во – Тро­ица, а потом ангель­ская природа; в-третьих же – я, человек, поставлен­ный в равновесии между жизнию и болезнен­ною смертию, я, которому предназначена величе­с­т­вен­ная цель, но достигаемая с трудом, если только, хотя несколько, отверста мною дверь греховной жизни; ибо такой подвиг предназначен Богом моему уму. И тот из нас совершен­нейший, кто, среди многих зол носит в себе немногие кумиры греха, кто, при помощи великого Бога, храня в сердце пламен­ную любо­вь к добродетели, поспешает на высоту, а грех гонит от себя прочь, подобно тому, как ток реки, влив­шейся в другую быструю и мутную и неукротимую реку, хотя и смешивает­ся с нею, однако же превосходством своей чистоты закрывает грязный её ток. Такова добродетель существа сложного; большее же совершен­ство предоставлено существам небесным. А ежели кто еще на земле увидел Бога или, восхитив отселе на небо тяжелую плоть, востек к Царю; то сие – Божий дар, Смертным же да будет положена мера!

Но вот вложу тебе в мысль и о том слово, как взойти на верх великой добродетели, которая одна – Чистому чистая жертва. Не думаю, что сие возможно здесь. Ибо здесь многослойный туман лежит на глазах. Вожделен­но и то, если и вместе с сею жизнию оставлю многоплачевные грехи. Добродетель – не дар только великого Бога, почтив­шего Свой образ; потому что нужно и твое стремление. Она не про­изведение твоего только сердца; потому что потребна превосходнейшая сила. Хотя и очень остро мое зрение, однако же видит зримые предметы не само собою и не без великого светила, которое освещает мои глаза и само видимо для глаз. И к пре­успеянию моему нужны две доли от великого Бога, имен­но: первая и последняя, а также одна доля и от меня. Бог сотворил меня восприимчивым к добру, Бог подает мне и силу, а в середине я – текущий на поприще. Я не очень легок на ногу, но не без надежды на награду напрягаю свои мышцы в бегу; потому что Христос – мое дыхание, моя сила, мое чудное богатство. Он соделывает меня и зорким, и доброше­с­т­вен­ным. А без Него все мы – смертные игралища суеты, живые мертвецы, смердящие грехами. Ты не видывал, чтобы птица летала, где нет воздуха, чтобы дельфин плавал, где нет воды; так и человек без Христа не заносит вверх ноги.

Не думай о себе слишком высоко и не полагайся на свой ум, хотя ты и очень велемудр. Если и видишь кого ниже себя; не превозносись, как всех превзошедший и находящийся близко к цели. Тот не достиг еще цели, кто не увидел предела своего пути. Много надобно иметь страха, но не должно приходить и в излишнюю робость. Высота низлагает на землю, надежда возносит к небу; а на великую гордыню гневает­ся Бог. За иное можешь взяться руками, иного касайся только надеждой; а от иного вовсе откажись. И то признак цело­мудрия – знать меру своей жизни. Равно для тебя худо – и отложить благую надежду, и возыметь слишком смелую мысль, что не трудно быть совершен­ным. В том и другом случае твой ум сто­ит на худой дороге. Всегда старайся, чтобы стрела твоя попадала в самую цель, смотри, чтобы не залететь тебе далее заповеди великого Христа, остерегайся и не вполне исполнить заповедь; в обо­их случаях цель достигнута. И излише­с­т­во бывает часто бесполезно, когда, желая новой славы, напрягаем стрелу сверх меры.

Если будешь много о себе думать, то напомню тебе, откуда пришел ты в жизнь, чем был прежде, чем – когда лежал в матерней утробе, и чем будешь впоследствии, а имен­но: прахом и снедию червей; потому что принесешь с собою к мертвецам не более, как и самый немощный. А если будешь низко о себе думать, то напомню тебе, что ты Христова тварь, Христово дыхание, Христова честная часть, а потому вместе небесный и земной, приснопамятное творение – создан­ный бог, чрез Христовы страдания шеству­ю­щий в нетлен­ную славу. Посему не угождай плоти, чтобы не по­любить до излишества настоящую жизнь. Но старайся сооружать прекраснейший храм; потому что человек есть храм великого Бога. И тот сооружает себя в сей храм, кто отрешает­ся от земли и непрестан­но шествует к небу. И сей-то храм советую тебе охранять так, чтобы он благо­ухал от всех тво­их дел и слов, чтобы всегда пребывал в нем Бог, чтобы он всегда был совершен, и притом суще­с­т­вен­но, а не наружно. Не раскрашен­ный, разноцветный и блещущий поддель­ными красотами корабль веди по морскому хребту, но крепко сколочен­ный гвоздями, удобный для плавания, искусно оснащен­ный руками художника и быстро движущийся по водам.

Пусть всякий простирает­ся вперед, все же да держат­ся Бога; кто мудр, кто силен, кто богат или беден, все да емлют­ся (держат­ся. – Ред.) за сию необманчивую опору! Здесь должно привязать челн свой всякому, особливо же мне, который сижу на высоком престоле и посредством жертв возвожу людей к небу, мне, которому, если в омрачен­ном сердце обесчещу Христа, в такой же мере угрожает скорбь, в какой предлежит добрая слава, если приближаюсь к Божеству. Ибо как по Божиим мерам отмеривает­ся мера нашей жизни; так по мерам жизни отмеривает­ся и Божия мера.

Так рассуждая, и здесь безбедно совершишь поприще жизни и после в тот день, когда разрешит­ся сия примрачная жизнь, в добром сопровождении Самого Бога преселишься отсюда.

Слово 10, о человеческой природе

Вчера, сокрушен­ный сво­ими скорбями, сидел я один вдали от людей, в тенистой роще, и снедал­ся сердцем. В страданиях люблю я такое врачевство и охотно беседую наедине с сво­им сердцем. Ветерки жужжали и вместе с по­ю­щими птицами с древесных ветвей ниспосылали добрый сон даже и слишком изнемогшему духом. А на деревах любимцы солнца, сладкозвучные кузнечики (цикады. – Ред.), из музыкальных гортаней оглашали весь лес сво­им щебетаньем. Неподалеку была прохладная вода и, тихо струясь по увлажен­ной ею роще, омывала мои ноги. Но мною так же сильно, как и прежде, владела скорбь. Ничто окружа­ю­щее не развлекало меня; потому что мысль, когда обременена горестями, нигде не хочет встретить утешения. И я, увлекаемый кружением парящего ума, видел в себе такую борьбу противоположных помыслов.

Кто я был? Кто я теперь? И чем буду? – Ни я не знаю сего, ни тот, кто обильнее меня мудростию. Как покрытый облаком, блуждаю туда и сюда; даже и во сне не вижу, чего бы желал, потому что и низок, и погряз в заблуждениях всякий, на ком лежит темное облако дебелой плоти. Разве тот премудрее меня, кто больше других обольщен лживостию соб­с­т­вен­ного сердца, готового дать ответ на все?

Я существую. Скажи: что это значит? Иная часть меня самого уже прошла, иное я теперь, а иным буду, если только буду. Я не что-либо непремен­ное, но ток мутной реки, который непрестан­но притекает и на минуту не сто­ит на месте. Чем же из этого (из того, чем я был, есть и буду) назовешь меня? Что наиболее, по-твоему, составляет мое я? – Объясни мне сие; и смотри, чтобы теперь этот самый я, который стою перед тобою, не ушел от тебя. Никогда не перейдешь в другой раз по тому же току реки, по которому переходил ты прежде. Никогда не увидишь человека таким же, каким видел ты его прежде.

Сперва заключал­ся я в теле отца, потом приняла меня матерь, но как нечто общее обо­им; а потом стал я какая-то сомни­тель­ная плоть, что-то, не похожее на человека, срамное, не имеющее вида, не облада­ю­щее ни словом, ни разумом; и матерняя утроба служила мне гробом. И вот мы от гроба до гроба живем для тления! Ибо в этой жизни, которую прохожу, вижу одну трату лет, которая мне приносит гибель­ную старость. А если там, как говорит Писание, примет меня вечная и нетлен­ная жизнь, то скажи: настоящая жизнь, вопреки обыкновен­ному твоему мнению, не есть ли смерть, а смерть не будет ли для тебя жизнию?

Еще не родил­ся я в жизнь. Для чего же крушусь при виде бедствий, как нечто, приведен­ное в свой состав? Это одно и непреложно для существ однодневных; это одно для меня сродно, непоколебимо, не стареет­ся, после того как, вышед из недр матери, пролил я первую слезу, прежде нежели коснул­ся жизни, оплакав все те бедствия, с которыми должен встретиться. Говорят, что есть страна, подобная древнему Криту, в которой нет диких зверей, и также есть страна, где неизвестны хладные снеги. Но из смертных никто еще не хвалил­ся тем, что он, не испытав тяжелых бедствий жизни, преселил­ся отселе. Бессилие, нищета, рождение, смерть, вражда, злые люди – эти звери моря и суши, все скорби – вот жизнь! И как много я видел напастей, и напастей ничем не услажден­ных; так не видал ни одного блага, которое бы совершен­но изъято было от скорби, с тех пор как пагубное вкушение и зависть противника заклеймили меня горькою опалой.

К тебе обращаюсь, плоть, к тебе, столько неисцель­ной, к тебе – льстивому моему врагу и противнику, никогда не прекраща­ю­щему нападений. Ты злобно ласка­ю­щийся зверь, ты (что всего стран­нее) охлажда­ю­щий огонь. И великое было бы чудо, если бы напоследок и ты сделалась когда-нибудь ко мне благорасположен­ною!

И ты, душа моя (пусть и тебе сказано будет приличное слово), кто, откуда и что такое? Кто сделал тебя трупоносицею, кто твердыми узами привязал к жизни, кто заставил непрестан­но тяготеть к земле? Как ты, дух, смесилась с дебелостию, ты, ум, сопряглась с плотию, ты, легкая, сложилась с тяготою? Ибо все это противоположно и противоборствует одно другому. Если ты вступила в жизнь, будучи посеяна вместе с плотию, то сколько пагубно для меня такое сопряжение! Я образ Божий и родил­ся сыном срама, со стыдом должен матерью своего досто­ин­ства наимено­вать похотение; потому что началом моего прозябания было истекшее семя, и оно сотлело, потом стало человеком, и вскоре будет не человеком, но прахом – таковы последние мои надежды! А если ты, душа моя, что-нибудь небесное, то желатель­но знать, откуда ведешь начало? И если ты Божие дыхание и Божий жребий, как сама думаешь, то отложи неправду, и тогда поверю тебе; потому что в чистом несвой­с­т­вен­но быть и малой скверне. Тьма – не доля солнца, и светлый дух никогда не был порождением духа лукавого. Как же ты возмущаешься столько от приражений губи­тель­ного велиара, хотя и сопряжена с небесным духом? Если и при такой помощи клонишься ты к земле, то, увы! увы! сколь многомощен твой губи­тель­ный грех! А если ты во мне не от Бога, то какая твоя природа? Как страшно, не надмеваюсь ли напрасно славой!

Божие создание, рай, эдем, слава, надежда, заповедь, дождь – истребитель мира, дождь – огнь с небеси, а потом закон – писан­ное врачевство, а потом Христос, соединив­ший Свой образ с нашим, чтобы и мо­им страданиям подал помощь страждущий Бог и соделал меня богом через Свое человече­с­т­во... Но мое сердце ничем не приводит­ся в чувство. В само­убий­с­т­вен­ном исступлении, подобно вепрям, напираем мы на меч, Какое же благо жизни? – Божий свет. Но и его преграждает мне завистливая и ужасная тьма. Ни в чем не имею преимущества, если только не преимуществуют предо мною злые. О, если бы при больших трудах иметь мне равную с ними долю! Я повержен в изнеможение, поражен Божиим страхом, сокрушен дневными и ночными заботами. Этот высоковыйный и поползновен­ный гонит меня сзади, наступил на меня пятою. Говори ты мне о всех страхованиях, о мрачном тартаре, о пламенеющих бичах, о демонах – истязателях наших душ. – Для злых все это баснь! Для них всего лучше то, что под ногами. Их нимало не приводит в разум угрожа­ю­щее мучение. Лучше было бы беззакон­никам остаться впоследствии ненаказан­ными, нежели мне ныне сокрушаться о бедствиях греха.

Но что говорить о людях? К чему так подробно описы­вать скорби нашего рода? Все имеет свои горести. И земля не непоколебима; и ее приводит в содрогание ветер. Времена года стреми­тель­но уступают место одно другому. Ночь гонит день, буря помрачает воздух; солнце затмевает красоту звезд, а облако – красоту солнца. Луна возрождает­ся вновь. Звездное небо видимо только вполовину. И ты, ден­ница, был некогда в ангель­ских ликах, а теперь, ненавистный, со стыдом спал с неба!

Умило­сердись надо мною, цар­с­т­вен­ная, досточтимая Тро­ица! и Ты не вовсе избегла от языка безрассудных однодневных тварей! Сперва Отец, потом великий Сын, а потом Дух великого Бога были предметом хулы!

К чему приведешь ты меня, зло­мудрен­ный язык? Где прекратят­ся мои заботы? Остановись. Все ниже Бога, Покорствуй Слову. Не напрасно (возобновлю опять песнь) сотворил меня Бог. От нашего малодушия такая мысль. Теперь мрак, а потом даст­ся разум, и все уразумеешь, когда будешь или созерцать Бога, или гореть в огне.

Как скоро воспел мне сие любезный ум, утолилась моя скорбь. Поздно пришел я домой из тенистой рощи, и иногда смеюсь над рассужда­ю­щими иначе, а иногда, если ум в борьбе с самим собою, томлю скорбию сердце.

Слово 11, о малоцен­ности внешнего человека и о суете настоящего

Кто я был? Кто я теперь? И чем буду по проше­с­т­вии недолгого времени? Куда приведешь и где поставишь, Бессмертный, великую тварь, ежели есть великое между тварями? А по моему мнению, мы ничего не значащие однодневные твари и напрасно поднимаем высоко брови, ежели в нас то одно и есть, что видят люди, и ничего не имеем мы, кроме гибнущей жизни.

Телец, едва оставил недра рожда­ю­щей – уже и скачет, и крепко сжимает сладкие сосцы, а на третьем году носит ярмо, влачит тяжелую колесницу и могучую выю влагает в крепкий навыйник. Пестровидный олень, едва из матерней утробы – и тотчас твердо становит­ся на ноги подле своей матери, бежит от кровожадных псов и от быстрого коня, скрывает­ся в чащах густого леса. Медведи, порода губи­тель­ных вепрей, львы, равный в скорости ветру тигр и рыси, лишь в первый раз завидят железо – тотчас у них ощетинилась шерсть и с яростию бросают­ся они на сильных звероловов. Недавно еще покрытый перьями птенец, едва оперил­ся – и высоко над гнездом кружит­ся по просторному воздуху. Золотая пчела оставила только пещеру – и вот стро­ит себе противоположную обитель и дом наполняет сладким плодом; а все это – труд одной весны, У всех у них готовая пища, всем пир дает земля. Не рассекают они ярого моря, не пашут земли; нет у них хранилищ, нет виночерпиев. И быстролетную птицу питают крылья, а зверей – дебри. Если и трудят­ся, то у них небольшая однодневная работа. А огромный лев, как слыхал я, растерзав зверя, им умерщвлен­ного, гнушает­ся остатками своего пира. Притом сказывают, что он, поперемен­но, в один день вкушает пищу, а в другой одним питием прохлаждает жадную гортань, чтобы приучить к воздержности чрево. Так жизнь их не обременена трудами. Под камнем или ветвями всегда готовый у них дом. Они здоровы, сильны, красивы. Когда же смирит болезнь, беспечально испускают последнее дыхание, не сопровождают друг друга плачевными песнями и друзья не рвут на себе волос. Скажу еще более: они бестрепетно теряют жизнь; и зверь, умирая, не бо­ит­ся никакого зла.

Посмотри же на жалкий человеческий род; тогда и сам скажешь с стихотворцем: «Нет ничего немощнее человека» (Гомер. Одиссея. Песнь 18, ст. 130). Я плод истекшего семени; с болезнями родила меня матерь, и вскормлен я с великими и тяжкими трудами. Сперва матерь носила меня в объятиях – сладостный труд! – а потом не без болезнен­ных воплей сошел я на землю; потом стал ходить по земле, как четвероногий, пока не поднял­ся на колеблющиеся ступни, поддерживаемый чужими руками. Со временем в намеках немотству­ю­щего голоса проблеснул мой ум. А потом уже под руководством других я выплакал себе слово. В двадцать лет собрал­ся я с силами, но прежде сего, как подвизав­шийся на поприще, встретил много поражений. Иное остает­ся при мне, другое для меня погибло, а над иным (да будет известно тебе, душа моя!) будешь еще трудиться, проходя жизнь – это стремление, во всем тебе противное, этот дикий поток, это волну­ю­щееся море, то здесь, то там вскипа­ю­щее от непрестан­ных порывов ветра. Часто обуреваюсь соб­с­т­вен­ным сво­им безрассудством; а оное навел на меня противник нашей жизни – демон.

Если верно уставишь весы и взвесишь все, что в жизни приятного и что прискорбного, то одна чаша, до верха нагружен­ная злом, пойдет к земле, а другая, напротив, с благами жизни, побежит вверх. Война, море, возделывание земли, труд, разбойники, приобретение имущества, описи имений, сборщики податей, ходатаи по делам, записи, судьи, неправдивый начальник – все это еще дет­ские игрушки в многотрудной жизни. Посмотри и на приятность жизни: пресыщение, обременение, пение, смехи, гроб, всегда наполнен­ный сотлев­шими мертвецами; брачные дары, брак, брак второй, если расторгся прежний, прелюбо­деи, по­имка прелюбо­деев; дети – тревожная скорбь; красота – неверная приманка; безобразие – невин­ное зло; заботы о добрых детях, печаль о худых; богатство и нищета – сугубое зло; презорство, гордость – все это как шар, лета­ю­щий из рук в руки у молодых людей.

Итак, смотря на сие, снедаюсь сердцем, если почитают лучшим то, в чем больше зла, нежели добра. Не плачешь ли, слыша, сколько было скорбей у жив­ших до нас? Впрочем, не знаю, будешь ли ты при этом плакать или смеяться. Мудрецы древности находили для себя приличным и то, и другое; и у одного из них извлекало слезы, а в другом возбуждало смех, что Трояне и Ахеи, друг на друга бросаясь, бились и взаимно себя истребляли за прелюбо­дейную жену; что брань была у Куретов и у бран­но­любивых Этолян за свиную голову и за щетину молодого кабана; что Эаковы сыны, при всей великой славе, умерли, один среди врагов от неистовой руки, а другой от жено­любия; что именит был Амфитрионов сын (Геракл. – Ред.), но и этот, всеразящий, погиб от ядоносной одежды. Не избежали злой участи и Киры, и Крезы, а равно и наши, как будто вчерашние только, цари. И тебя, почитав­шийся сыном змия, неудержимая сила – Алек­сан­др, погубило вино, когда обошел ты целую землю! Какое преимуще­с­т­во между согнив­шими? Тот же прах, те же кости – и герой Атрид, и нищий Ир, царь Константин и мой служитель; и кто злострадал, и кто благоден­ствовал, у всех нет ничего, кроме гроба.

Такова здешняя участь; но что же в другой жизни? Кто скажет, что приносит неправедным последний день? Там клокочущий пламень, ужасная тьма удалив­шимся от света, червь – всегдашнее памятование наших грехов. Лучше бы тебе, грешник, не вступать во врата жизни, и если вступил, всему разрушиться наравне со зверями; чем после того, как терпишь здесь столько скорбей, понести еще наказание, которое тяжелее всего, претерпеваемого тобою в здешней жизни! Где великая слава моего прародителя? – Погублена снедию. Где премудрый Соломон? – Покорен женами. Где этот Иуда, сопричислен­ный к двенадцати? – За малую корысть объят тьмою.

Молю Тебя, Царь мой Христос: подай, Блажен­ный, Твоему служителю немедлен­ное исцеление от зол, преселив его отселе! Для людей одно только благо, и благо прочное – это небесные надежды. Ими дышу я несколько; а к прочим благам чувствую великое отвращение. И я готов предоставить существам однодневным все то, что влачит­ся по земле: отече­с­т­во и чужую сторону, престолы и сопряжен­ные с ними почести, близких, чужих, благо­честивых, порочных, откровен­ных, скрытных, смотрящих независтливым оком, снедаемых внутрен­не само­убий­с­т­вен­ным грехом. Другим уступаю приятности жизни; а сам охотно их избегну.

О, как продолжи­тель­ною сделали жизнь эту бедствия! – Долго ли мне сидеть у гно­ища? Как будто все блага нашей жизни заключены в одном утешении – изо дня в день то принимать в себя, то извергать отмерен­ное. Не многим пользует­ся гортань; а все прочее переходит в сток нечистот. Еще зима, еще лето; то весна, то осень поперемен­но; дни и ночи – двойные призраки жизни; небо, воздух, море – во всем этом, и что неподвижно, и что вращает­ся, ничего для меня нет нового, всем я пресыщен. Другую даруй мне жизнь и другой мир, для которого охотно понесу все тяжести трудов. Лучше бы мне умереть, когда заключил Ты меня в матернюю утробу; ибо как скоро начал я жизнь, мо­им уделом стали тьма и слезы.

Что это за жизнь? – Воспрянув из гроба, иду к другому гробу и, восстав из могилы, буду погребен в нещадном огне. Да и это время, пока дышу, есть быстрый поток бегущей реки, в которой непрестан­но одно уходит, другое приходит, и ничего нет постоян­ного. Здесь все один прах, который закидывает мне глаза, и я дальше отпадаю от Божия света, ощупью, по стене, хватаясь за то и другое, брожу вне великой жизни. Отважусь на одно правдивое слово: человек есть Божия игра, подобная одной из тех, какие видим в городах. Сверху надета личина, которую сделали руки; когда же она снята, каменею от стыда, явив­шись вдруг иным. Такова вся жизнь жалких смертных. У них на сердце лежит мечтатель­ная надежда, но тешат­ся ею недолго.

А я, который емлюсь за Христа, никогда не отрешусь от Него, пока связан узами сей перстной жизни. Во мне двоякая природа. Тело сотворено из земли, потому и преклон­но к свой­с­т­вен­ной ей персти. А душа есть Божие дыхание, и всегда желает иметь лучшую участь пренебесных. Как поток течет из источника по ровному месту, а пламенеющий огонь знает один неизмен­ный путь – возноситься вверх, так и человек велик; он даже Ангел, когда, подобно змее, совлекши с себя пестровидную старость, восходит отселе. Торжествуйте иереи, я умер! И вы, злые соседи, не придете уже от меня в трепет, как прежде! Вы сами себе заграждаете великое мило­сердие присноживущего Царя. А я, оставив все, имею одно – крест, светлый столп моей жизни. Когда же я буду восхищен отселе и коснусь пренебесных жертв, к которым не приближает­ся скрытное зло – зависть; тогда (если позволено сказать) и за завистливых буду беззавистно молиться.

Кто я? Откуда пришел в жизнь? И после того, как земля примет меня в свои недра, каким явлюсь из восстав­шего праха? Где поставит меня великий Бог? И, исхитив отселе, введет ли в покойную пристань? Много путей многобед­с­т­вен­ной жизни, и на каждом встречают­ся свои скорби; нет добра для людей, к которому бы не примешивалось зло; и хорошо еще, если бы горести не составляли большей меры! Богатство неверно; престол – кичение сновидца; быть в подчинении тягостно; бедность – узы; красота – кратко­времен­ный блеск молнии; молодость – времен­ное воскипение; седина – скорбный закат жизни; слова летучи; слава – воздух; благородство – старая кровь; сила – достояние и дикого вепря; пресыщение нагло; супруже­с­т­во – иго; многочадие – необходимая забота; бесчадие – болезнь; народные собрания – училище пороков; недеятель­ность расслабляет; художества приличны пресмыка­ю­щимся по земле; чужой хлеб горек; возделы­вать землю трудно; большая часть мореплавателей погибли; отече­с­т­во – соб­с­т­вен­ная яма; чужая сторона – укоризна. Смертным все трудно; все здешнее – смех, пух, тень, призрак, роса, дуновение, перо, пар, сон, волна, поток, след корабля, ветер, прах, круг, вечно кружащийся, возобновля­ю­щий все, подобное прежнему, и неподвижный и вертящийся, и разруша­ю­щийся и непремен­ный – во временах года, днях, ночах, трудах, смертях, заботах, забавах, болезнях, падениях, успехах.

И это дело Твоей премудрости, Родитель и Слово, что все непостоян­но, чтобы мы сохраняли в себе любо­вь к постоян­ному! Все обтек я на крылах ума – и древнее и новое; и ничего нет немощнее смертных. Одно только прекрасно и прочно для человека: взяв крест, преселяться отселе. Прекрасны слезы и воздыхания, ум, пита­ю­щийся боже­с­т­вен­ными надеждами, и озарение пренебесной Тро­ицы, вступа­ю­щей в общение с очищен­ными. Прекрасны отрешение от неразумной персти, нерастление образа, приятого нами от Бога. Прекрасно жить жизнию чуждой жизни и, один мир променяв на другой, терпеливо переносить все горести.

Слово 12, блажен­ства и определения духовной жизни

Блажен, кто ведет пустын­ную жизнь, не имеет общения с привязан­ными к земле, но обожил свой ум.

Блажен, кто в общении со многими не развлекает­ся многим, но преселил к Богу всецелое сердце.

Блажен, кто вместо всех стяжаний приобрел Христа, у кого одно стяжание – крест, который и несет он высоко.

Блажен, кто господин сво­их чистых от неправды стяжаний и подает нужда­ю­щимся божескую руку.

Блажен­на жизнь счастливых дев­с­т­вен­ников, которые, отрясши плоть, близки к чистому Божеству.

Блажен, кто, уступив немногое законам брака, приносит в дар Христу большую часть любви.

Блажен, кто, восприяв на себя власть над народом, чистыми и великими жертвами примиряет Христа с земнородными.

Блажен, кто, принадлежа к стаду, занимает место между пасомыми, как совершен­нейшая овца Христова.

Блажен, кто в высоких парениях очищен­ного ума видит светозарность небесных светов.

Блажен, кто многотрудными руками чтит царя и для многих служит законом жизни.

Все они наполняют собою небесные точила –эти вместилища для плода наших душ, хотя каждая добродетель ведет в особое место; потому что много обителей для многих родов жизни.

Блажен, кто показал великий дух, обнищав­ший страстями, кто проводит здешнюю жизнь в слезах, кто всегда алчет небесной снеди, кто чрез кротость делает себя наследником великих обетовании, кто своею сострадатель­ностию привлекает к себе великое Божие мило­сердие, кто друг мира и чист сердцем, кто терпит великие скорби ради Христа – Великой Славы – и сам идет во сретение великой славе.

Иди какою хочешь из этих стезею. Если пойдешь всеми – это всего лучше. Если пойдешь немногими – второй тебе венец. А если пойдешь и одною, но превосходною – и то приятно. Всем уготованы обители по досто­ин­ству – и совершен­нейшим и менее совершен­ным.

И Раав неблаго­чин­ную вела жизнь, но и ту соделала славною через свое превосходное стран­но­любие. Мытарь за одно – за смирен­но­мудрие – получил преимуще­с­т­во пред фарисеем, который много превозносил­ся. Лучше дев­с­т­вен­ная жизнь – подлин­но лучше! – но если она предана миру и земному, то хуже супружества. Высока жизнь цело­мудрен­ных нестяжателей, привита­ю­щих (обита­ю­щих. – Ред.) в горах; но гордость и их низлагала неоднократно; потому что они, не измеряя своей добродетели другими совершен­нейшими образцами, иногда в сердце своем именуют высотою, что не высоко, а нередко, при пламенеющем уме, ноги, как горячие кони, несут их далее цели. Посему, или на легких крылах несись все выше и выше, или, оставаясь внизу, совершай безопасное течение, не страшась, что какая-нибудь тяжесть преклонит крылья тво­и к земле и ты, вознесшись, падешь жалким падением.

Малый корабль, скреплен­ный частыми гвоздями, поднимает больше груза, нежели большой корабль, худо связан­ный. Тесный путь устроен к Божиим вратам; но многие стези выводят на одну дорогу. Пусть одни идут тою, а другие – другою стезею, какую кому указывает природа, только бы всякий вступил на тесный путь. Не всем равно приятна одна снедь; и христианам приличен не один образ жизни.

Для всех превосходны слезы, бдения и труды. Для всех хорошо обузды­вать ярость беспокойных страстей, преодоле­вать невоздержность, подкланяться под державную руку Христову и трепетать грядущего дня (Суда по всеобщем воскресении). Если же идешь совершен­но горним путем; ты уже не смертный, но, по Григориеву слову, один из небожителей.

Поклял­ся я Самим Словом, Которое для меня есть высочайший Бог, Начало от Начала – от бессмертного Отца, Образ Первообраза, есте­с­т­во, равное Отчему, Бог, пришедший с небес и вступив­ший в человеческую жизнь, – поклял­ся я: ни умом, замыслив­шим вражду, не унижать Великий Ум, ни чуждым словом – Слово. А если бы, последовав внушениям богоборных времен, стал я рассекать Боже­с­т­во Пресветлой Тро­ицы; если бы мой ум обольстил­ся высоким престолом или подал я руку искатель­ству других; если бы предпочел я Богу смертного помощника, привязав корабль свой к хрупкому камню; если бы в счастии возгордил­ся я сердцем или опять, встретив­шись с напастями, уныл духом; если бы стал я судить суд, уклонив­шись сколько-нибудь от закона; если бы человеческой гордости отдал я предпочтение пред преподобными; если бы, видя, как злые наслаждают­ся тишиною, а добрые разбивают­ся об утесы, уклонил­ся я от правого пути; если бы зависть иссушила мое сердце; если бы посмеял­ся я падению других, хотя и не святых, как будто бы сам стою неподвижною ногою; если бы от умножив­шейся желчи пал мой ум; если бы язык побежал без узды и похотливое око увлекло за собою сердце; если бы возненавидел я кого напрасно; если бы коварно или явно стал я мстить своему врагу; если бы отпустил я от себя нищего с пустыми руками или с сердцем, жаждущим небесного слова; то Христос да будет мило­серд к другому, а не ко мне; мои же труды, до самой седины, да развевает ветер!

Такими законами связал я жизнь свою. А если в желаемом достигну конца, то по Твоей благодати, Нетлен­ный!