Григорий Богослов. Послания



Послание 1. К монаху Евагрию. О Божест­ве

Весьма дивлюсь ясности твоего ума и прихожу в крайнее изумление от того, что через точные вопросы свои становишься ты виновником таких умозрений и столь важных исследований, когда приводишь меня в необходимость говорить и трудиться над доказатель­ствами тем, что предлагаешь мне необходимые и полезные вопросы. Ибо после тво­их вопросов и мне совершен­но необходимо дать ясные на них ответы. Так и теперь предложен­ный тобой вопрос был следу­ю­щего содержания: как представить себе есте­с­т­во (иной правильнее назвал бы сие сущностью, а не есте­с­т­вом) Отца и Сына и Святого Духа? Простым или сложным? Если оно просто, то как заключает в себе три – число наименован­ных выше? Что просто, то одновидно и нечислен­но; а что подлежит исчислению, то необходимо рассекает­ся, хотя бы и не было счисля­емо; и рассекаемое подлежит страданию, ибо сечение есть страдание. Итак, если есте­с­т­во Всесовершен­ного просто, то напрасно наречение Имен, а если наречение Имен истин­но и нужно веро­вать в Имена, то не имеет уже места одновидность и простота. Посему какое же есте­с­т­во Божье? – спрашивал ты меня.

Слово истины представит на сие объяснение со всею тщатель­ностью; оно не будет, по недостатку доказательств, неразумно заменять их призраком безотчетной веры, не покусит­ся закры­вать нетвердость своего убеждения свидетель­ствами древних басней, но точным исследованием и прямыми заключениями приведет в ясность достоверность умозрения. Да поступит же так слово наше, и да скажет, как нужно представлять себе Боже­с­т­во, простым ли чем или трой­с­т­вен­ным? Ибо так говорить и веро­вать принуждает нас трой­с­т­вен­ность имен. И некоторые, употребив во зло сии имена, составили нетвердые и совершен­но неуместные учения, полагая, что с про­изношением имен вместе и сущность терпит уже разделение. Но нам, как и сам ты говоришь, нужно оставить таковых, нетвердо доказыва­ю­щих приемлемое ими учение; устремим же ум свой на правильное усвоение познания. Итак, прежде определим, что такое есть Бог; потом тщатель­но займемся доказатель­ствами.

Сущность Божья, без сомнения, проста и нераздель­на, по самому естеству имея в себе простоту и бестелесность. Но, может быть, этому противоречит понятие о раздель­ности имен, числом три уничтожая одновидность Всесовершен­ного. Не­ужели же ради одновидности необходимо нам оставить исповедание Отца и Сына и Святого Духа? Никак. Ибо наречение имен не повредит нераздель­ному един­ству Всесовершен­ного. Умопостигаемое, хотя и много­имен­но (у каждого народа оно именует­ся весьма многими именами), однако же выше всякого наименования, потому что для умосозерцаемого и бесплотного нет ни одного соб­с­т­вен­ного имени. И как, соб­с­т­вен­но, наимено­вать то, что не подлежит нашим взорам, чего мы вовсе не можем уловить человеческими чувствами? Но для точнейшего уразумения целого возьмем малейшую частицу умосозерцаемого – душу. Душа называет­ся именем женского рода, но не имеет в себе никакого жен­ствен­ного свойства, так как, по существу своему, она ни мужеский пол, ни женский. Подобным образом и рождаемый душой λογος (слово) хотя имеет имя мужеского рода, однако же и он, как известно, состо­ит вне всякой, мужеской ли то или женской, телесности. А если и последние из умосозерцаемых – душа и слово – не имеют соб­с­т­вен­ных имен, то как можно сказать, что соб­с­т­вен­ными именами называют­ся такие предметы, которые в ряду умосозерцаемых суть первые и даже выше умосерзцаемого? Но хотя употребление имен полезно по необходимости, так как оно ведет нас к составлению понятия о предметах умосозерцаемых; однако же некоторые, думая, что вместе с наименованиями и самая сущность грубым образом делит­ся на части, представляют в мыслях сво­их нечто во всех отношениях недостойное Божест­вен­ного. Нам же, ценителям истины, нужно знать, что боже­с­т­вен­ная и нераздель­ная сущность Всесовершен­ного не сложна и единовидна, но для пользы нашего душевного спасения, как сказали мы, делит­ся, по-видимому, наименованиями и допускает необходимость деления. Как душа, которая сама есть суще­с­т­во умосозерцаемое, порождает множе­с­т­во беспредель­ных мыслей, однако же не делит­ся от того, что подлежит мышлению, и от предше­с­т­вовав­ших в ней мыслей не истощает­ся в богатстве мыслей, но более обогащает­ся, нежели оскудевает; и как это привносимое и общее всем слово не отдель­но от души, его про­износящей, но тем не менее бывает в то же время и в душах слуша­ю­щих, так что и от первой не отлучает­ся, и в последних находит­ся, про­изводит же более единение, нежели разделение их и наших душ – так и ты представляй Сына нимало неотлучным от Отца, Духа Святого неотлучным от Сына, неотлучным, как мысль от ума.

Как между умом, мыслью и душой невозможно представить какого-либо деления или сечения, так равно невозможно представлять никакого деления или сечения между Святым Духом, и Спасителем, и Отцом, потому что, как сказали мы, есте­с­т­во умосозерцаемого и Божест­вен­ного нераздель­но. Или еще: как невозможно найти деления между кругом солнечным и лучом по причине неизменя­емости, бестелесности, простоты и неделимости, напротив, луч соединен с кругом и, наоборот, круг, подобно роднику, потоками изливает на все лучи, как бы наводняя нас светом и вдруг погружая в море красоты; так, подобно каким-то лучам, ниспосланы к нам от Отца светоносный Иисус и Святой Дух. Ибо как лучи света, по природе своей имея между собой нераздель­ное соотношение, от света не отлучают­ся, друг от друга не отсекают­ся и до нас низводят дар света – таким же образом и Спаситель наш, и Святой Дух, как един­ствен­ный луч Отца, и преподают нам свет истины, и пребывают соединены с Отцом. И каким образом из водного источника, да­ю­щего без оскудения сладкую воду, иногда обильная и неудержимая струя, выходя в начале из одного ключа единым током, в течении сечет­ся на два ручья и, если смотреть на образовав­шиеся ручьи, имеет двойное течение, в самой же сущности от такого деления ничего не изменяет­ся, потому что течение, хотя разделяет­ся положением ручьев, однако же сохраняет одно и то же каче­с­т­во влаги, и каждый из ручьев, хотя представляет­ся теря­ю­щимся вдали и далеко отстоящим от источника, но, по непрерывности течения в источнике, относи­тель­но к началу, соединен с источником, его порожда­ю­щим: подобным образом и Бог всех благ, Стро­итель истины, Отец Спасителя, первая вина жизни, стебель бессмертия, источник присносущной жизни ниспослал нам сугубый, умосозерцаемый дар – Сына и Святого Духа, но Сам и по Своей сущности, не потерпел от этого никакого ущерба (ибо не подвергся какому-либо умалению вследствие прише­с­т­вия Их к нам). Они, снизойдя к нам, тем не менее пребывают неотлучными от Отца, ибо, как сказали мы в начале, есте­с­т­во Всесовершен­ных нераздель­но.

Весьма многое, достопочтен­нейший, и гораздо больше, чем сказано, можно было бы найти к ясному изложению самого необходимого вопроса об Отце и Сыне и Святом Духе, как имен­но надлежит понимать оный, но поскольку для тебя и для подобных тебе нетрудно и из немногого познать многое, то по сей причине признал я справедливым здесь прекратить слово о сем члене учения.

Послание 2. К Нектарию, епископу Константино­поль­скому

По-видимому, настоящая жизнь наша во всем оставлена без Божьего попечения, которое охраняло Церковь во времена, нам предше­с­т­вовав­шие. И у меня до того упал дух от бедствия, что я не считаю несчастьями соб­с­т­вен­ные скорби в жизни своей, хотя они весьма тяжки и многочислен­ны и, приключив­шись с кем-нибудь иным, показались бы невыносимыми, но смотрю на одни общие страдания Церкви, об уврачевании которых если не заботиться в настоящее время, то дело дойдет постепен­но до совершен­ной безнадежности. Еретики, ариане и евдоксиане, не знаю кем подвигнутые к безумию, как будто получив на то свободу, выставляют напоказ свой недуг, собирая Церковь, как будто делают сие по праву. А сварливые последователи Македония дошли до такого безумия, что, присво­ив себе имя епископа, появляют­ся в наших местах, называя рукоположителем сво­им Елевсия. Домашнее же наше зло – Евномий – не доволь­ствует­ся чем-нибудь обыкновен­ным, но считает для себя потерею, если не всех увлек с собой на погибель. Но это еще сносно; всего же тягостнее в церковных бедствиях дерзость аполлинаристов, которым, не знаю как, такая святость попустила присво­ить себе наравне с нами власть собрания. Без сомнения, ты, по Божьей благодати, весьма сведущий в боже­с­т­вен­ных таин­ствах, не только можешь защитить правое учение, но знаешь и то, что выдуман­ное еретиками против здравой веры, впрочем, и от нашего, может быть, смирения. Не безвремен­но будет твоей пречестности услышать, что в руках у меня есть сочинение Аполлинария, в котором излагаемое превосходит всякое еретическое учение. И в нем утверждает­ся, что плоть, принятая Единородным Сыном Божьим в деле домостро­итель­ства для обновления естества нашего, не впоследствии приобщена, но изначально было в Сыне сие телесное есте­с­т­во и в доказатель­ство таковой нелепости, худо воспользовав­шись одним изречением евангель­ским, Аполлинарий приводит: никто же взыде на небо токмо сшедший с небесе Сын человеческий (Ин.3:13), – как будто Он был уже Сыном человеческим еще до снисше­с­т­вия на землю и снисшел, принеся с Собой соб­с­т­вен­ную плоть, ту, которую имели на небе, предвечную и принадлежащую к сущности. Приводит еще и одно апостоль­ское изречение, оторван­ное от целого состава речи: второй человек с небесе (1 Кор.15:47). Потом доказывает, что сей приходящий свыше человек не имеет ума, и Боже­с­т­во Единородное, восполня­ю­щее в Нем место ума, составляет часть человеческого состава и имен­но третью, потому что в Нем есть душа и тело человеческие, а ума нет, но место ума восполняет Божье Слово. И это еще не самое худшее, напротив, всего нестерпимее, что по рассуждению Аполлинария сам Единородный Бог, Судия всех, Начальник жизни и Истребитель смерти, смертен, принял страдание соб­с­т­вен­ным Боже­с­т­вом Сво­им и во время трехдневного умерщвления плоти со­умерщвлялось и Боже­с­т­во, и таким образом воскрешено было от смерти Отцом. Долго было бы пересказы­вать все прочее, что еще присовокупляет он к этим нелепостям. Посему, если так умству­ю­щие имеют право иметь свои собрания, да рассудит твоя испытан­ная во Христе мудрость, что, когда мы не согласны с ними в образе мыслей, дать им право иметь свои собрания – значит не что иное, как признать, что учение их истин­нее нашего. Ибо, если дозволяет­ся им, как благо­честивым, учить сообразно с их образом мыслей и свободно проповедо­вать содержимое ими учение, то не явно ли этим осуждает­ся учение Церкви, как будто истина на их стороне? Ибо не есте­с­т­вен­но быть истин­ными двум противоположным учениям об одном и том же. Как же твой великодаровитый и высокий ум потерпел, чтобы не воспользо­ваться обычной свободой к уврачеванию такого зла? Но если прежде не было сделано сего, по крайней мере теперь да восстанет твое безукоризнен­ное в добродетели совершен­ство и внушит благо­честивейшему Царю, что не будет никакой пользы от всей заботливости его о Церквах, если такое зло, стремящееся к ниспровержению здравой веры, усилит­ся по причине дан­ной им свободы.

Послание 3. К пресвитеру Кледонию против Аполлинария – первое

Честнейшему, бого­любивейшему брату и сопресвитеру Кледонию Григорий желает о Господе радо­ваться.

Хочу знать, что это за нововведение в Церкви, по которому всякому хотящему и, по Писанию, мимоходящему (Пс.79:13), позволи­тель­но паству, хорошо обучен­ную, расторгать и расхищать, про­изводя на нее наше­с­т­вия украдкой, лучше же сказать, внушая ей разбойнические и стран­ные учения. Если бы те, которые наступают на нас ныне, и могли осудить нас за что-нибудь касатель­но Веры; то им не надлежало отважи­ваться на такие дела, не вразумив нас предвари­тель­но. Прежде надобно было или убедить, или захотеть убедиться, если только и мы что-нибудь значим, как люди богобоязнен­ные, потрудив­шиеся ради слова и сделав­шие нечто полезное для Церкви, тогда, если бы и новое было введено, может быть, имели бы в этом какое-нибудь извинение оскорбители. Но когда вера наша проповедана письмен­но и неписьмен­но, здесь и в отдален­ных странах, с опасностями и без опасностей; как одни решают­ся на такое дело, а другие молчат? И не то еще тяжело (хотя и сие не легко), что они лже­учение свое с помощью людей злонамерен­ных вливают в умы простодушных, но то, что и на нас клевещут, называя единомыслен­ными и согласными с ними, надевают приманку на уду и через этот обман злобно выполняют свою волю и нашу простоту, по которой мы смотрели на них как на братьев, а не как на чужих, обращают в пособие своей злобе. И не довольно сего; но, как слышу, говорят, что они приняты Западным Собором, который прежде, как всякому известно, осудил их. Но если последователи Аполлинария или ныне приняты, или прежде были приемлемы; то пусть докажут сие, и мы успоко­имся. Тогда явно будет, что они согласны с правым учением; иначе невозможно было бы им этого и достигнуть. Докажут же, без сомнения, или соборным свитком, или общи­тель­ными посланиями; ибо таков закон Соборов. Если же это одни слова и вымысел, изобретен­ный ими для благовидности и для того, чтобы приобрести, вероятно, у народа достоверность лиц, то научи их молчать и обличи. Сие считаем приличным и образу жизни, и православию твоему.

Да не обольщают они других, и сами да не обольщают­ся, приемля, что человек Господень, как они говорят, лучше же сказать, Господь наш и Бог, не имеет ума [1]. Мы не отделя­ем в Нем человека от Божества, но учим, что один и тот же – прежде не человек, но Бог и Сын Единородный, предвечный, не имеющий ни тела, ни чего-либо телесного, а, наконец, и человек, воспринятый для нашего спасения, подлежащий страданию по плоти, бесстрастный по Божеству, ограничен­ный по телу, не ограничен­ный по духу, один и тот же – земной и небесный, видимый и умопредставля­емый, вместимый и невместимый, чтобы всецелым человеком и Богом воссоздан был всецелый человек, падший под грех. Если кто не признает Марию Богородицею, то он отлучен от Божества. Если кто говорит, что Христос, как через трубу, прошел через Деву, а не образовал­ся в ней Божески вместе и человечески: Божески, как родив­шийся без мужа, человечески, как родив­шийся по закону чревоношения, то и он также безбожен. Если кто говорит, что в Деве образовал­ся человек, потом уступил место Богу, то он осужден, ибо это значит не рождение Бога призна­вать, но избегать рождения. Если кто вводит двух сынов – одного от Бога и Отца, а другого от Матери, а не одного и того же, то да лишит­ся он усыновления, обещан­ного правоверным. Ибо хотя два естества – Бог и человек (как в человеке душа и тело), но не два сына, не два Бога (как и здесь не два человека, хотя Павел (2 Кор.4:16) наименовал человеком и внешнее, и внутрен­нее в человеке). Короче говоря, в Спасителе есть иное и иное, потому что не тожде­с­т­вен­но невидимое с видимым и до­времен­ное с тем, что под временем; но не имеет в Нем места иной и иного Сего да не будет! Ибо то и другое вместе – и Бог очеловечил­ся, и человек обожил­ся, или как ни наименовал бы кто сие. Когда же говорю «иное и иное», понимаю сие иначе, нежели как нужно понимать Тро­ицу. Там Иной и Иной, чтобы не слить Ипостасей, а не иное и иное, ибо Три Ипостаси по Божеству суть едины и тожде­с­т­вен­ны. Если кто говорит, что во Христе Боже­с­т­во, как в пророке, благодатно действовало, а не суще­с­т­вен­но было сопряжено и сопрягает­ся, то он да не будет иметь в себе лучшего вдохновения, а напротив, да исполнит­ся противного! Если кто не поклоняет­ся Распятому, то он да будет анафема и да причтет­ся к бого­убийцам. Если кто говорит, что Христос стал совершенен через дела и что Он, или по крещении, или по воскрешении из мертвых, удостоен усыновления (подобно как язычники допускают богов сопричтен­ных), да будет анафема, ибо то не Бог, что получило начало, или пре­успевает, или совершен­ствует­ся, хотя и приписывает­ся сие Христу (Лк.2:52), относи­тель­но к постепен­ному проявлению. Если кто говорит, что теперь отложена Им плоть и Боже­с­т­во пребывает обнажен­ным от тела, а не признает, что с воспринятым человече­с­т­вом и теперь пребывает Он и придет; то да не узрит таковой славы Его прише­с­т­вия! Ибо где теперь тело, если не с Воспринявшим оное? Оно не в солнце, как пустословят Манихеи, положено, чтобы про­славиться бесславием; оно не разлилось и не разложилось в воздухе, как есте­с­т­во голоса, и излияние запаха, и полет неостанавлива­ю­щейся молнии. Иначе как объяснить то, что Он был осязаем по воскрешении (Ин.20:27) и некогда явит­ся тем, которые Его распяли (Ин.19:37)? Боже­с­т­во само по себе невидимо. Но, как думаю, Христос придет, хотя с телом, впрочем, таким, каким явил­ся или показал­ся ученикам на горе, когда Боже­с­т­во победило плоть.

Но как сие говорим в отклонение подозрения, так и следу­ю­щее пишем в исправление нововведения. Если кто говорит, что плоть сошла с неба, а не от земли и не от нас, да будет он анафема. Ибо слова Писания: вторый человек с небесе, и: яков небесный, тацы же и небесам (1 Кор.15:47,48), и: никто же взыде на небо, токмо сшедший с небесе, Сын человеческий (Ин.3:13), и тому подобные; нужно разуметь сказан­ными по причине соединения с небесным; так же как и сказан­ное, что все стало Христом (1 Кор.8 б) и что Христос вселяет­ся в сердца наши (Еф.3:17), относит­ся не к видимому, но к умосозерцаемому в Боге, потому что соединяют­ся как естества, так и наименования, и переходят одно в другое по закону теснейшего соединения. Если кто понадеял­ся на человека, не имеющего ума, то он действи­тель­но не имеет ума и не досто­ин быть всецело спасен­ным, ибо невосприятие не уврачевано, но что соединилось с Богом, то и спасает­ся. Если Адам пал одной половиной, то воспринята и спасена одна половина. А если пал всецелый, то со всецелым родив­шимся соединил­ся и всецело спасает­ся. Посему да не завидуют нам во всесовершен­ном спасении и да не приписывают Спасителю одних только костей, жил и облика человеческого. Если он человек, не имеющий души, то сие говорят и ариане, чтобы приписать страдание Божеству, так как, что приводило в движение тело, то и страдало. Он человек, имеющий душу, то, не имея ума как мог быть человеком? Человек не есть животное неразумное. И необходимость потребует допустить, при образе и покрове человеческом, душу какого-нибудь коня, или вола, или другого животного неразумного. А таково будет и спасаемое. Итак, я обманут самой Истиной и превозношусь, когда почтен другой. Если же Он – человек разумный, а не лишен­ный ума, то да умолкнут безумству­ю­щие.

Но говорят: «Вместо ума достаточно Божества». Что же мне до этого? Боже­с­т­во с одной плотью еще не человек, а также и с одной душой или с плотью и душой, но без ума, который преимуще­с­т­вен­но отличает человека. Итак, чтобы оказать мне совершен­ное благодеяние, соблюди целого человека и присоедини Боже­с­т­во.

Но говоришь: «Он не совмещал в Себе двух совершен­ных». Не совмещал, если представляешь сие телообразно. Сосуд величиной в один медимн не вместит двух медимнов; также и место, занимаемое одним телом, не вместит двух или более тел. Если же представляешь сие как мыслен­ное и бестелесное, то смотри: и я вмещаю в себе душу, и слово, и ум, и Духа Святого; и еще прежде меня мир сей, то есть сия совокупность видимого и невидимого, вмещала в себе Отца и Сына и Святого Духа. Такова природа всего умопредставля­емого, что оно не телообразно и неразделимо соединяет­ся и с подобным себе, и с телами. И многие звуки вмещают­ся в одном слухе, и зрение многих помещает­ся на одних и тех же видимых предметах, а обоняние – на тех же обоня­емых; но чувства не стесняют­ся или не вытесняют­ся одно другим, и ощущаемые предметы не умаляют­ся от множества ощуща­ю­щих. Притом, как ум человека или ангела можно наз­вать совершен­ным в сравнении с Боже­с­т­вом, так, чтобы присутствием большего вытеснялось другое? Нельзя наз­вать совершен­ным какое-нибудь освещение в сравнении с солнцем и небольшую влагу в сравнении с рекой. Возьмем для примера что-нибудь маловажное – освещение дома и влагу земную, чтобы таким образом совместились предметы большие и совершен­нейшие. Ибо как совместят в себе две совершен­ные вещи: дом – освещение и солнце, а земля – влагу и реку? Рассмотрим сие, потому что предмет сей действи­тель­но досто­ин великого внимания. Разве не знают, что совершен­ное относи­тель­но к одному может быть несовершен­ным относи­тель­но к другому, как, например, несовершен­ны холм относи­тель­но к горе, зерно горчичное относи­тель­но к бобу или к другому какому из больших семян, хотя само оно и называет­ся большим в сравнении с семенами однородными, или, если угодно, ангел относи­тель­но к Богу, и человек к ангелу? Посему наш ум есть нечто совершен­ное и владыче­с­т­вен­ное, но только относи­тель­но к душе и телу, а не просто совершен­ное, относи­тель­но же к Богу он есть нечто рабское и подчинен­ное, а не равновладыче­с­т­вен­ное и не равночестное. И Мо­исей – бог фараону и раб Божий, как написано (Исх.7:1. Чис.12:7).И звезды светят ночью, но при солнце скрывают­ся, так что днем нельзя их и заметить. И небольшой светильник, поднесен­ный к большему горящему костру, не исчезает, и невредим, и неразличим, но все представляет­ся одним костром, потому что побеждает превозмога­ю­щее.

Но ты говоришь: «Ум наш осужден». Что же плоть? Разве не осуждена? Иди отринь и плоть – по причине греха, или допусти и ум – ради спасения. Если воспринято худшее, чтобы оно освятилось воплощением, почему не быть воспринятым лучшему, чтобы оно освятилось очеловечением? Если глина приняла в себя закваску и сделалась новым смешением; то как же, о мудрые, не принять в себя закваску образу и не соединиться с Богом, обожив­шись через Боже­с­т­во? Присовокупим и следу­ю­щее. Если ум, как греховный и осужден­ный, совершен­но презрен, и потому воспринято тело, а ум оставлен, то извини­тель­ны погреша­ю­щие умом. Ибо, по словам тво­им, Божие свидетель­ство ясно показало невозможность увраче­вать его. Скажу еще более: ты, превосходнейший, как кланя­ю­щийся плоти, тогда как я кланяюсь человеку, бесчестишь мой ум для того, чтобы с плотью связать Бога, как будто бы ни с чем иным не связуемого, и для этого отъемлешь средостение. А как рассуждаю я – человек нелюбо­мудрый и неученый – ум соединяет­ся с умом, как с ближайшим и более сродным, а потом уже с плотью, при посредстве ума между Боже­с­т­вом и телом.

Какую же у них видим причину очеловечения или (как они говорят) воплощения? Если ту, чтобы вместил­ся Бог иначе невместимый и во плоти, как бы под завесой беседовал с людьми, то это будет у них одна нарядная личина и зрелищное лицедейство. Не говорю уже о том, что можно было иначе беседо­вать с нами, как прежде в купине огнен­ной и в человеческом образе. Если же ту, чтобы разрушить осуждение греха, освятив подобное подобным; то нужны были Ему как плоть ради осужден­ной плоти и душа ради души, так и ум ради ума, который в Адаме не только пал, но, как говорят врачи о болезнях, первый был поражен. Ибо что приняло заповедь, то и не соблюло заповеди, и что не соблюло, то отважилось и на преступление, и что преступило, то наиболее имело нужду в спасении, а что имело нужду в спасении, то и воспринято. Следователь­но, воспринят ум. Итак, сие против их воли доказано теперь с геометрической, как говорят они, необходимостью и строгими доводами. А ты поступаешь подобно тому, как если бы у человека, который повредил себе глаз и потом повредил еще ногу, вылечил ты ногу, а глаз оставил невылечен­ным, или, если бы когда живописец написал что-нибудь худо, написан­ное заменил ты другим, а живописца не тронул, как сделав­шего свое дело. Если же вынужден­ные сими умозаключениями прибегают они к той мысли, что Богу, и не восприняв ума, можно было спасти человека; то скажем: конечно. Ему можно было спасти человека и не восприняв плоти, единым хотением; так как и все прочее Он про­изводит без тела. Посему вместе с умом отними и плоть, чтобы тебе в своем безумии дойти до совершен­ства.

Но они вводят­ся в обман Писанием и потому прибегают к плоти, не зная образа выражения, обычного Писанию. Вразумим их и в этом. Что Христос в Писании везде называет­ся человеком и Сыном человеческим, нужно ли говорить о сем людям зна­ю­щим? Если же они опирают­ся на словах: слово плоть бысть и вселися в ны (Ин.1:14) и на сем основании обрезают у человека лучшую его часть, как сапожники толстые места у кожи, чтобы только слепить Бога с плотью; то следовало бы им сказать, что Бог есть Бог одних тел, а не душ, на основании сказан­ного в Писании: якоже дал еси Ему власть всякие плоти (Ин.17:2); и: к тебе всяка плоть придет (Пс.64:3); и да благословит всяка плоть, то есть всякий человек, имя святое Его (Пс.144:21); или опять надлежало бы им сказать, что отцы наши пришли в Египет бесплотными и невидимыми и что одна только душа Иосифова заключена была в узы Фараоном, также на основании написан­ного: в седмидесятих и пяти душах снидоша во Египет (Втор.10:22), и железо пройде душа его (Пс.104:18), – такая вещь, которая не может быть связана. Те, которые утверждают сие, не знают, что подобные наименования берут­ся вместе, так что под частью разумеет­ся целое. Так, сказано, что птенцы врановы призывают Бога (Пс.146:9), в означение целого рода пернатых, упоминают­ся Плеяды и Еспер, и Арктур (Иов.9:9), в означение всех звезд и Божия о них промышления. Притом не иначе могла быть выражена любо­вь Божия к вам, как через упоминание о плоти, потому что Он ради нас снизошел и до худшего. Ибо всякий здравомыслящий сознает­ся, что плоть маловажнее души. Посему изречение: слово плоть бысть, как мне кажет­ся, равносильно сказан­ному, что Он сделал­ся грехом (2 Кор.5:21) и клятвой (Гал.3:13) не потому, что Господь в сие претворил­ся (как сие возможно?), не потому, что через восприятие этого воспринял наши беззакония и понес болезни. Итак, этого достаточно в настоящем случае, по причине ясности и удобопонятности для многих. Ибо пишем сие с намерением не книгу сочинить, но остановить обольщение. Более же совершен­ное и простран­ное слово о сем, если угодно, предложим после.

Нет, впрочем, нужды оставлять без внимания то, что важнее сказан­ного доселе. О, если бы отсечены были от нас те, которые возмущают вас и вводят новое иудейство, новое обрезание и новые жертвы! Если это так, то что препятствует для отвержения их снова родиться Христу, снова быть предану Иудой, и распяту, и погребену, и воскреснуть, чтобы исполнилось все в прежнем порядке, согласно с принятым у эллинов круговращением, по которому то же движение звезд ведет за собой те же события? Какое это дополнение, по которому иное из совершив­шегося тогда имеет еще место, а иное оставлено, пусть объяснят сие мудрецы, хвалящиеся множе­с­т­вом книг. Поскольку же, гордясь книгой своею о Тро­ице, они клевещут на нас, будто бы Вера наша не здравая, и многих обольщают; то необходимо нужно знать, что Аполлинарий, хотя присво­ил Святому Духу именование Божества, однако же не сохранил у Него силы Божества. Ибо составлять Тро­ицу из великого, большего и величайшего, как бы из сияния, луча и солнца (то есть из Духа, Сына и Отца), что ясно написано в его книгах, есть такая лестница Божества, которая не на небо ведет, но низводит с неба. Но мы знаем Бога Отца и Сына и Святого Духа; и это не голые именования, которыми различает­ся неравен­ство досто­ин­ств и сил, но единое и тоже как наименование, так и есте­с­т­во Божества, единая сущность и сила. Если же кто полагает, что говорим сие правильно, а между тем обвиняет нас в общении с еретиками; то пусть это будет доказано кем-нибудь из наших: тогда или оправдаемся, или отступим от общения. А прежде суда небезопасно вводить новое как в другом чем, так в деле столь важном и каса­ю­щемся таких предметов.

Сие мы уже засвидетель­ствовали и перед Богом, и перед людьми, и теперь готовы засвидетель­ство­вать. И будь уверен, не писали бы этого ныне, если бы не видели, что Церковь раздирает­ся и рассекает­ся как иными чудовищными лже­учениями, так и нынешним сонмищем суетности. Если же кто-нибудь, когда говорим и свидетель­ствуем сие, или из каких-нибудь выгод, или по страху человеческому, или по неуместному малодушию, или по неимению пастыря и руководителя, или по привязан­ности к стран­ностям и по готовности к нововведениям презирает нас, как недостойных внимания, обращает­ся же к подобным людям и раздирает прекрасное тело Церкви; то, кто бы он ни был, понесет на себе осуждение и даст ответ Богу в день суда. Если же обширные книги, новые псалтири, противоречащие Давиду, и приятные стихи почитают­ся третьим заветом, то и мы станем псалмопевство­вать, писать много и слагать стихи: мню бо и аз Духа Божия имети (1 Кор.7:40), если только это благодать Духа, а не человеческое нововведение. Я хочу, чтобы ты засвидетель­ствовал сие перед многими, дабы не стало на нас, что оставлено нами без внимания такое зло, и по нашему нерадению лукавое учение распространяться и усили­ваться.

Послание 4. К Кледонию против Аполлинария – второе

Поскольку многие, приходя к твоему благо­честию, требуют утверждения в Вере, а потому ты с любо­вью просил у меня краткого определения и правила, излага­ю­щего образ мо­их мыслей; то писал я твоему благо­честию, что я (о чем ты знал и прежде моего писания) никогда ничего не предпочитал и не могу предпочитать Никейской Вере, изложен­ной святыми Отцами, собрав­шимися в Никеи для низложения арианской ереси, но при помощи Божией держусь и буду держаться сея Веры, проясняя только неполно сказан­ное в ней о Святом Духе; потому что не возникал еще тогда вопрос о том, что в Отце и Сыне и Святом Духе нужно призна­вать единое Боже­с­т­во, Духа исповедуя Богом. Посему, кто так думает и учит, с тем и ты, подобно мне, имей общение, а держащихся иного учения отвращайся и считай чуждыми Богу и вселенской Церкви. Поскольку же предлагает­ся вопрос и о Божьем очеловечивании или воплощении, то уверяй всякого о мне, что Сына Божия, рожден­ного от Отца и потом от Святой Девы Марии, свожу воедино и не именую двумя сынами, но поклоняюсь единому и тому же в нераздель­ном Божест­ве и в нераздель­ной чести. Если же кто или теперь не согласен, или после не будет согласо­ваться с сим, то он даст перед Богом ответ в день суда. Таково в кратких словах и такой силы мое возражение и противопоставление на безумное их мнение касатель­но ума: ибо почти одни они чему учат, то на самом деле претерпевают, по безумию отсекая ум.

А чтобы не обвиняли меня в том, что прежде принимал, а теперь отвергаю веру возлюблен­ного Виталия, которую он изложил письмен­но, по требованию блажен­ного Дамаса, Епископа Римского; то и о сем объяснюсь кратко. Когда они богословствуют при искрен­них сво­их учениках и посвящен­ных в их тайны, подобно как манихеи при сво­их так называемых избран­ных, тогда, обнаруживая перед ними весь свой недуг, едва присваивают Спасителю и тело. Но когда общими понятиями об очеловечении, какие представляет Писание, бывают обличены и приведены в затруднение, тогда исповедуют благо­честивые речения, но касатель­но ума прибегают к хитрости; не говорят, что Христос есть человек, не имеющий души, слова [2] и ума и несовершен­ный; но вместо души, слова и ума вводят самое Боже­с­т­во, будто бы соединено было с плотью Оно одно, а не что-либо ваше и человеческое, хотя безгрешное выше нашего естества и есть очищение наших немощей. Таким образом, и сии слова: мы же ум Христов имамы (1 Кор.2:16), толкуют они худо и весьма нелепо, под умом Христовым разумея Боже­с­т­во, а не как мы понимаем, что имеющими ум Христов называют­ся очистив­шие свой ум через подражание тому уму, какой ради нас воспринят Спасителем, и по возможности сообразу­ю­щиеся с этим умом; равно как можно было бы сказать, что имеют плоть Христову те, которые обучили плоть свою и в этом отношении стали стелесниками и спричаст­никами (Еф.3:6) Христовыми. И якоже облекохомся во образ перстнаго, так сказано, да облечемся и во образ небеснаго (1 Кор.15:49). Равным образом они учат, что совершен­ный человек не есть человек искушен­ный по всяческим, что только сродно нам, грехам (Евр.4:15), но соединение божества и плоти: это, говорят они, совершен­но. Ухищряют­ся они также в объяснении слова очеловечивание. Очеловечил­ся, толкуют они, не значит: был в человеке, которого теснейшим образом соединил с Собой, по сказан­ному: Сам бо ведяше, что бы в человеце (Ин.2:25), но значит, говорят и учат они, что Он беседовал и жил вместе с людьми; и в подтверждение этого прибегают к изречению: по сем на земли явися, и с человеки поживе (Вар.3:38). К чему еще спорить с ними? Отвергая человека и внутрен­ний образ через вводимую ими новую и только видимую личину, они очищают одно внешнее наше, до того противореча самим себе, что ради плоти иногда и другое объясняют грубо и плот­ски (отсюда про­изошли у них новое иудейство, тысячелетнее, ни на чем неоснован­ное наслаждение в раю, и мнение, что мы опять воспримем почти то же и для того же употребления, что имеем теперь), а иногда вводят более призрак плоти, нежели действи­тель­ную плоть, вводят такую плоть, которая не испытывает ничего свой­с­т­вен­ного нам, даже и того, что свободно от греха; и в подтверждение этого берут апостоль­ское слово, только не по-апостоль­ски понимаемое и изрекаемое, а имен­но, что Спаситель наш в подобии человеческом был, и образом обретеся якоже человек (Флп.2:7), как будто сими словами означает­ся не человеческий образ, но какое-то обманчивое представление и призрак. Итак, поскольку те же слова, если понимать их хорошо, согласны с благо­честием, и если толко­вать худо, заключают в себе злочестие; что удиви­тель­ного, если и Виталиево писание я, убеждаемый в том соб­с­т­вен­ным желанием, принимал в благо­честивом смысле, а другие оскорбляют­ся смыслом написан­ного? Мне кажет­ся, что и сам Дамас, рассмотрев дело вновь и вместе услышав, что они остают­ся при прежних толкованиях, отлучил их от Церкви и письмен­ное изложение веры их изгладил с про­изнесением анафемы, огорчив­шись на них за самый обман, какому подпал по простоте.

Посему, будучи так ясно обличены, пусть не гневают­ся, но усрамят­ся и сотрут с дверей это свое великое и удиви­тель­ное предначертание и воззвание Православия, и не станут уже входящих встречать прежде всего вопросом и различением, что должно поклоняться не человеку-Богоносцу, но Богу-плотоносцу. Может ли что быть безумнее сего, хотя и высоко думают о сем речении эти новые проповедники истины? Оно не более как софистическая забава, состоящая в быстроте превращения, проворное перекидывание камней, увеселя­ю­щее невежд; на самом же деле, оно есть нечто из смешного смешное, из неразумного неразумное. Ибо если кто-нибудь, изменив слова, человек и плоть, из которых первое нравит­ся нам, а второе им, в слово Бог, потом употребит это чудное и бого­любезное превращение, что тогда выйдет? То, что должно поклоняться не плоти богоносной, но Богу-человеконосцу. Какая нелепость! Сегодня только возвращают нам мудрость, сокровен­ную от времен Христовых, что подлин­но достойно слез! Ибо если Вера началась только за тридцать до этого лет, а почти четыреста лет протекло со времени явления Христова, то, в продолжение столь долгого времени, суетно было наше благове­с­т­вование, суетна была и вера наша, напрасно мученики приняли мучениче­с­т­во, напрасно столь многие и великие предстоятели управляли людьми, и благодать состо­ит в стихах, а не в вере. Но кто не подивит­ся их учености? Сами они ясно различают каса­ю­щееся Христа, и то, что Он родил­ся, был искушен, алкал, жаждал, утруждал­ся, спал, приписывают естеству человеческому, а то, что Он был про­славлен ангелами, победил искусителя, накормил народ в пустыне и накормил чудесно, ходил по морю, присваивают Божеству; также говорят, что слова: где положисте Лазаря? (Ин.11:34) свой­с­т­вен­ны нашему естеству, и сказан­ное: Лазаре, гряди вон (Ин.11:43), и воскрешение четверодневного мертвеца, принадлежат тому, что выше нас, равным образом то, что Он скорбел, был распят и погребен, относит­ся к завесе, а то, что Он уповал и воскрес, и восшел на небо, относит­ся к внутрен­нему сокровищу. После этого обвиняют они нас, будто бы вводим два естества совершен­ные или противоборству­ю­щие и разделя­ем сверхъесте­с­т­вен­ное и чудное единение. Им надлежало бы или не делать того, в чем обвиняют других, или не обвинять в том, что сами делают, если бы только умели быть верными сами себе, а не высказывали вместе и соб­с­т­вен­ного мнения, и мнения противников. Таково неразумие: оно в противоречии и само с собой, и с истиной, так что они или не понимают, или не стыдят­ся своего затрудни­тель­ного положения. И если кто думает, что пишу и говорю это добровольно, а не по крайнему принуждению, и что отвращаюсь единения, а не особен­но о нем стараюсь; тому да будет известно, что он превратно рассуждает и не угадал моего желания. Для меня нет и не было ничего предпочти­тель­нее мира, в чем уверяют самые дела; хотя единомыслие совершен­но преграждает­ся тем, что делают и предприемлют против меня.