Иоанн Златоуст. Беседы о святом Апостоле Павле



БЕСЕДЫ О СВ. АПОСТОЛЕ ПАВЛЕ.

Семь бесед о св. апостоле Павле произнесены в Антиохии. – Время произнесений неизвестно; по некоторым соображениям (Тиллемона) это было в 387-м году.

БЕСЕДА ПЕРВАЯ

Духовная красота св. апостола Павла. – Он в необычайной степени соединил в себе все, что есть великого и доброго, не только между людьми, но даже и между ангелами. – Он имел все добродетели Авеля, Ноя, Авраама, Исаака, Иакова, Иова, Моисея, Давида, Илии и Иоанна Крестителя, а также и ангелов.

Не погрешил бы тот, кто назвал бы душу Павла лугом добродетелей и раем духовным: так обильно процветал он благодатью и столь достойное благодати явил любомудрие души! Так как он сделался избранным сосудом и хорошо очистил себя, то на него обильно излился дар Духа. Отсюда источил он нам и дивные реки, не четыре только, подобно райскому источнику, но гораздо многочисленнейшие, которые текут ежедневно и не землю орошают, а возбуждают души человеческие к принесению плодов добродетели. Какое же слово будет достаточно для изображения совершенств его, или какой язык будет в состоянии достойно изобразить похвалу ему? Когда в одной душе совмещаются все добродетели человеческие, притом все с преизбытком, и не только человеческие, но и ангельские, то как мы найдем похвалы, равные ее величию? Однако из-за этого мы не будем молчать, но по этому самому и больше всего поэтому именно и будем говорить. В том и состоит величайший род похвалы, когда величие совершенств своим превосходством превышает искусство слова, и поражение тогда бывает для нас славнее тысячи трофеев. Итак, откуда всего удобнее было бы начать похвалы? Откуда же больше, как не с того, чтобы прежде всего показать, что он имел добродетели всех (святых)? В самом деле, что ни оказали доблестного пророки, патриархи, праведники, апостолы, мученики, все это в сововупности имел он в такой высокой степени, в какой никто из них не обладал в отдельности тем даром, который имел из них каждый. Посмотри: Авель принес жертву (Быт. 4:4) – и за то прославляется; но если представить жертву Павлову, то окажется, что она столько превосходит ту, сколько небо – землю. На какую бы указать вам? Потому что жертва его не одна. Он каждый день приносил в жертву себя самого, и это приношение опять совершал вдвойне – и умирая каждый день и нося мертвенность в теле своем (1Кор.15:31; 2Кор.4:10). Он непрестанно боролся с опасностями, и закалал себя волей своей, и так умерщвлял естество плотское, что нисколько не меньше находился в состоянии закалаемых жертв, но еще гораздо больше. Не волов и овец приносил он, но себя самого вдвойне закалал каждый день. Поэтому он и осмелился сказать: "Ибо я уже становлюсь жертвою", называя жертвой кровь свою (2Тим.4:6).

Впрочем, он не довольствовался этими жертвами, но, совершенно посвятив себя, принес (Богу) и вселенную, и сушу и море, и Элладу и варварскую страну, и всю вообще землю, какую только освещает солнце; ее он, как бы какая птица, облетал всю, не просто обходя, но истребляя терние грехов, посеевая учение благочестия, изгоняя заблуждение, распространяя истину, делая из людей ангелов, или – лучше – делая людей из бесов ангелами. Посему, готовясь отойти после многих трудов и непрестанных побед своих, он в утешение ученикам говорил: "если я и соделываюсь жертвою за жертву и служение веры вашей, то радуюсь и сорадуюсь всем вам. О сем самом и вы радуйтесь и сорадуйтесь мне." (Флп.2:17-18). Что же может сравниться с этой жертвой, которую он заклал мечем духовным, которую принес на жертвеннике, находящемся превыше небес? Авель был коварно убит Каином, и потому прославился; но я исчислил тебе множество смертей, – столько, сколько дней провел в деле проповеди этот блаженный (апостол). Если же ты хочешь знать и о смерти, которая постигла его на самом деле, то Авель пал от руки брата, которому он не сделал ни обиды, ни благодеяния, а Павел был умерщвлен теми, которых он старался избавить от бесчисленных зол и для которых переносил все свои страдания. Ной был праведен и совершен в роде своем, и был таков один только между всеми (Быт.6:9). Но и Павел был таков один лишь между всеми. Тот спас только себя самого с детьми; а этот, когда гораздо сильнейший потоп объял вселенную, исторг из среды волн, не посредством ковчега, сколоченного из досок, но вместо досок составив послания, – не двух, трех или пятерых родственников, но всю вселенную, которая готова была погрузиться в них. Да и не таков был этот ковчег, чтобы пребывать на одном месте, но достигал до пределов вселенной, и с тех пор доныне Павел вводит всех в этот ковчег, потому что он устроен соразмерно с множеством спасаемых и, принимая таких, которые бессмысленнее бессловесных животных, делает их подобными вышним силам, – и таким образом превосходит тот вовчег. Тот, приняв ворона, выпускал опять ворона (Быт.8), и приняв волка, не изменял его зверства; а этот не так, но приняв волков, делал их овцами, приняв ястребов и коршунов, отпускал их голубями, устраняя от природы человеческой всякую бессловесность и зверство, внедрял кротость духа; и доныне остается плавающим этот ковчег, и не разрушается. Буря нечестия не смогла разбить досок его, а напротив он, плавая среди бури, укротил свирепость ее; и весьма естественно, потому что не замазкой и смолой намащены эти доски, но Духом Святым. Аврааму все удивляются, потому что он, услышав: "пойди из земли твоей, от родства твоего" (Быт.12:1), оставил отечество, и дом, и друзей, и родственников, – повеление Божие было для него всем. Этому удивляемся и мы; но что может сравниться с Павлом? Он оставил для Иисуса не отечество, дом и родственников, но самый мир, вернее – презрел самое небо и небо небес, и искал только одного – любви Иисуса. Послушай, как он сам выражает это, когда говорит: "ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, не может отлучить нас от любви Божией" (Рим.8:38-39). Тот, подвергая себя самого опасностям, избавил племянника своего от иноплеменников; а этот не племянника, не три или пять городов, но всю вселенную исхитил из рук не иноплеменников, но самих бесов, подвергаясь каждый день бесчисленным опасностям и собственными смертями доставляя великую безопасность другим. Там верх добродетелей и крайнюю степень любомудрия составляет принесение сына в жертву; но и здесь у Павла мы найдем преимущество, потому что не сына, а себя самого он тысячекратно приносил в жертву, как я сказал выше. Чему можно удивляться в Исааке? Кроме многого другого, особенно его незлобию, тому, что он, копая колодцы и быв изгоняем из своих пределов (Быт.26), не противился, но терпел, видя засыпаемые колодцы, и постоянно переходил на другое место, не вооружаясь никогда на обижавших его, но уступая и везде отказываясь от собственного имения, доколе не насытил неправедной жадности их. Но Павел, видя не колодцы, засыпаемые камнями, но собственное свое тело, не уступал только, как тот, а тех самых, которые бросали на него камни, старался возвести на небо; чем больше засыпали этот источник, тем больше он прорывался и обильнейшие изливал постоянно реки. Писание удивляется терпению сына Исаакова. Но какая адамантовая душа может оказать терпение Павлово? Он трудился не дважды семь лет, но всю жизнь за невесту Христову, перенося не зной только дневной и холод ночной, но терпя безчисленные тучи искушений, то принимая бичевания, то подвергаясь побиванию тела камнями, то сражаясь с зверями, то борясь с морем, непрестанно день и ночь претерпевая голод и холод, подпадая всюду опасностям и исторгая овец из пасти диавола. Иосиф был целомудрен. Но я боюсь, не будет ли смешно – восхвалять за это Павла, который распял себя для мира и не только на красоту телесную, но и на все вещи смотрел так, как мы (смотрим) на прах и пепел, и был нечувствителен к ним, вак мертвый к мертвому. Так он, тщательно укрощая естественные пожелания, никогда не питал никакого пристрастия ни к чему человеческому.

Все люди удивляются Иову, и весьма справедливо: он был действительно великий подвижник и может равняться с самим Павлом по терпению, по чистоте жизни, по исповеданию Бога, по крепкой борьбе, по дивной победе, последовавшей за борьбой. Но Павел не несколько месяцев провел в таких подвигах, а много лет, не глыбы земли обливая гноем, сидя на гноище, а непрестанно впадая в самую пасть невидимого льва и, борясь с бесчисленными искушениями, был тверже всякого камня; и не от трех или четырех друзей, но от неверующих лжебратий терпел оскорбления, оплевания и злословия. Велико было гостеприимство Иова и попечение о нуждающихся? И мы не будем опровергать этого; но находим, что оно столько ниже попечения Павлова, сколько тело ниже души. Что тот делал для страждущих телом, то этот делал для немощных душой, исправляя всех храмлющих и слепотствующих умом и облекая нагих и непристойных одеждой любомудрия; да и в отношении к телесным нуждам он столько превосходил его, сколько важнее помогать нуждающимся, когда сам терпишь бедность и голод, нежели делать это от избытка. У того дом отворен был для всякого приходящего; а у этого душа была открыта для всей вселенной и принимала в себя все народы. Поэтому он и говорил: "Вам не тесно в нас; но в сердцах ваших тесно" (2Кор.6:12). Тот был щедр для нуждающихся, имея у себя бесчисленное множество овец и волов; а этот, не имея у себя ничего, кроме тела, самым этим телом трудился для нуждающихся: "нуждам моим", говорит он, "и нуждам бывших при мне послужили руки мои сии" (Деян.20:34), то есть, телесными работами доставлял он содержание алчущим и жаждущим. Черви и раны причиняли Иову жестокие и нестерпимые мучения? Признаю это и я; но если противопоставишь этому бичевания, какие терпел Павел столько лет, непрестанный голод его, наготу, узы, темницу, опасности, козни против него от своих, от чужих, от властителей, от всей вселенной, и вместе с этим еще более тяжелое, именно – скорби о падающих, заботу о всех церквах, пламенное беспокойство, какое испытывал он о каждом из соблазняющихся, – то увидишь, как душа, переносившая это, была тверже камня и превосходила (крепостью) железо и адамант. Таким образом, что тот переносил телом, то этот душой, и сильнее всякого червя снедала душу его скорбь о каждом из соблазняющихся. Поэтому он непрестанно проливал источники слез не только днем, но и ночью, и о каждом из них мучился тяжелее всякой жены рождающей; потому и говорил: "Дети мои, для которых я снова в муках рождения" (Гал.4:19). Кому можно удивляться после Иова? Конечно, Моисею. Но Павел и его превзошел во многом. Много в нем великого, главное же и высшее достоинство этой святой души состоит в том, что он для спасения иудеев соглашался сам быть изглажденным из книги Божией (Исх.32:32). Но он решался погибнуть вместе с другими; а Павел решался не вместе с другими погибнуть, но так, чтобы другие спаслись, а он сам лишился вечной славы. Тот боролся с фараоном, а этот – с диаволом ежедневно; тот подвизался за один народ, а этот – за всю вселенную, обливаясь не потом, но кровью вместо пота, и исправляя не только населенные земли, но и пустынные, не только Элладу, но и варварскую страну.

Затем надлежало бы представить Иисуса (Навина), и Самуила, и прочих пророков, но чтобы слишком не распространить беседы, перейдем к главнейшим из них, потому что когда он окажется выше этих, то и о прочих не останется никакого сомнения. Итак, кто главнейшие?

Кто же после вышеупомянутых, если не Давид, и Илия, и Иоанн, из которых один – предтеча первого, а другой – предтеча второго пришествия Господня, и потому называются один именем другого? Что отличного в Давиде? Смиренномудрие и любовь к Богу. Но кто больше, или по крайней мере кто не меньше Павловой души имел то и другое? Что удивительного в Илие? То ли, что он заключил небо, навел голод и низвел огонь? Нет, я думаю, а то, что он ревновал о Господе и был в этом сильнее огня. Но если посмотришь на ревность Павла, то увидишь, что он столько превосходит Илию, сколько тот превосходит прочих пророков. Что в самом деле может сравниться с теми словами, которые он говорил, ревнуя о славе Господней: "я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти" (Рим.9:3)? Поэтому, тогда как ему предстояли небеса, венцы и награды, он не спешил, медлил и говорил: "оставаться во плоти нужнее для вас" (Флп.1:24). Посему ни одной ни из видимых тварей, ни из невидимых он не считал достаточной для выражения его любви и ревности, но искал другой, не существующей, чтобы выразить то, чего хотел и желал. Иоанн ел акриды и дикий мед. Но Павел среди вселенной жил так, как тот в пустыне, – не акридами питаясь и диким медом, но имея трапезу гораздо беднее и даже нуждаясь в необходимой пище по ревности к проповеди. Тот показал великую смелость в обличении Ирода? Но этот заграждал уста не одному, двум или трем, а бесчисленному множеству подобных ему, или, лучше сказать, гораздо более свирепым, чем тот тиран. Остается, наконец, сравнить Павла с ангелами: поэтому, оставив землю, вознесемся на своды небесные, Никто пусть не считает речи нашей дерзкой. Если Писание называет ангелом Иоанна и священников, то что удивительного, когда мы сравним с этими силами того, кто превосходнее всех? Что же в них есть великого? То, что они во всей точности повинуются Богу, о чем и Давид с удивлением говорит: "крепкие силою, исполняющие слово Его" (Пс.102:20). Подлинно, нет ничего равного этому, хотя бы они были тысячекратно бестелесными, так как то особенно и делает их блаженными, что они повинуются повелениям (Божиим) и ни в чем не ослушиваются. Но и в Павле можно видеть, как он соблюдал это в точности: он не только исполнял слово Божие, но и все повеления и даже сверх повелений, как он сам выразил это, сказав: "За что же мне награда? За то, что, проповедуя Евангелие, благовествую о Христе безмездно" (1Кор.9:18)? Что еще с удивлением говорит пророк об ангелах? "Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями Твоими – огонь пылающий" (Пс.103:4). Но и это можно видеть в Павле, потому что он, как дух и огонь, обтекал всю вселенную и очищал землю. Но он еще не достиг неба? Это и удивительно, что он был таков на земле и, быв облечен смертным телом, равнялся с бестелесными силами. Какого же осуждения достойны мы, если, тогда как один человек совмещает в себе все добродетели, мы не стараемся подражать ему даже в малейшей части? Итак, помышляя об этом, постараемся избавить себя от осуждения и подражать его ревности, чтобы удостоиться получить такие же блага, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и прнсно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ВТОРАЯ

Св. апостол Павел осуществлял добродетель во всех ее отношениях и исполнял ее без всяких видов ни на земное возмездие, ни даже на небесное. – Он не избегал страданий, а даже искал их и наслаждался ими; скорбел из-за спасения всех вообще и каждого в отдельности. – На земле он жил, как будто будучи на небе. – Он сподобился самых великих милостей и самых знаменательных даров благодати. – Наконец он есть превосходный образец добродетели, который не недоступен и всем нам.

Что такое человек, каково благородство нашей природы и к какой добродетели способно это существо, – больше всех людей показал на себе Павел. С того времени, как стал (апостолом), доныне он громким голосом оправдывает Господа против всех, осуждающих Его за такое устроение нас, побуждает к добродетели, заграждает бесстыдные уста хулителей и показывает, что между ангелами и людьми не велико расстояние, если мы захотим быть внимательными к самим себе. Он получил не иное естество, имел не иную душу, жил не в ином мире, но был воспитан на такой же земле, в такой же стране, под такими же законами и обычаями, и превзошел всех людей, бывших с того времени, как стали существовать люди. Где же те, которые говорят, что добродетель трудна, а порок легок? Павел утверждает противное им: "Ибо кратковременное легкое страдание, говорит он, производит в безмерном преизбытке вечную славу" (2Кор.4:17). Если же легки скорби, то тем более – внутренние удовольствия.

И не только то в нем удивительно, что от избытка ревности он не чувствовал трудов, подъятых для добродетели, но что и этой последней он предан был не ради награды. Мы и при предстоящих наградах не выдерживаем трудов для добродетели; а он и без наград исполнял и любил ее, и кажущиеся препятствия к ней побеждал со всей легкостью, не ссылаясь ни на слабость тела, ни на множество дел, ни на власть природы, и ни на что другое. Не смотря на то, что он был обременен заботами больше всех военачальников и царей на земле, он с каждым днем однако возрастал в силах, и с увеличением для него опасностей приобретал новую ревность, как он сам выражал это, когда говорил: "забывая заднее и простираясь вперед" (Флп.3:13); и ожидая смерти, призывал к участию в этой радости, говоря: "радуйтесь и сорадуйтесь мне" (Флп.2:18); и при виде опасностей, обид и всякого бесчестия, также ликовал, и в послании к Коринфянам говорил: "Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях" (2Кор.12:10). Все это он называл оружием правды, выражая, что и отсюда он получал величайшую пользу, и со всех сторон был неуловим для врагов. Везде встречая удары, оскорбления, злословия, он, совершая как бы торжественное шествие и воздвигая по всей земле непрерывные трофеи, восхищался и возносил благодарность Богу, говоря: "Но благодарение Богу, Который всегда дает нам торжествовать" (2Кор.2:14).

Бесчестия и оскорбления за проповедь он искал больше, чем мы – чести, смерти больше, чем мы жизни, бедности больше, чем мы богатства, трудов больше, чем другие покоя, и не просто больше, но гораздо больше, печали больше, нежели другие радости, и молитв за врагов больше, нежели другие молитв против врагов. Таким образом он превращал порядок вещей, или лучше – мы превратили его, а он соблюдал его так, как установил Бог. Все первое естественно, а последнее напротив. Кто служит тому доказательством? Павел, который был человеком и однако искал первого больше, нежели последнего. Одно только было для него страшно и опасно – оскорбить Бога, а более ничто; равно и вожделенным для него было не что иное, как угождать Богу; не говорю: ничто из настоящего [не было для него вожделенно], но даже и из будущего. Не говори мне о городах, народах, царях, войске, оружии, богатстве, начальстве и власти, – это он не считал даже и за паутину; но представь то, что на небесах, и тогда увидишь силу любви его ко Христу. Питая эту любовь, он не удивлялся достоинству ни ангелов, ни архангелов, и ничему другому подобному, потому что имел в себе то, что выше всего, – любовь Христову, – и с ней он считал себя блаженнее всех, а без нее не желал быть ни с Господствами, ни с Началами, ни с Властями; с этою любовью он лучше желал быть в числе последних и наказываемых, нежели без нее в числе высших и получающих почести; единственное наказание для него было – лишиться этой любви: это было для него геенною, мучением, верхом зол; равно как иметь ее было наслаждением: в этом для него была жизнь, мир, ангел, настоящее, будущее, царство, обетование, верх благ. Все другое, что не относилось сюда, он не считал ни прискорбным, ни приятным, но презирал все видимое точно гнилую траву. Властители и народы, дышащие гневом, казались ему комарами, а смерть, казни и бесчисленные мучения – детскиии игрушками, кроме разве, когда он терпел из-за Христа: тогда и ими он восхищался, и узами величался так, как не величался и Нерон, имея диадему на голове, и в темнице жил, как на самом небе, и раны и бичевания принимал с большим удовольствием, нежели другие хватают награды. Он любил труды не меньше награды, считая самые труды наградой для себя, – почему и называл их благодатью. Посмотри: разрешиться и быть со Христом было для него наградой, а оставаться во плоти – подвигом; однако он избирает последнее преимущественно перед первым, и говорит, что это для него необходимее. Быть отлученным от Христа было для него подвигом и трудом, или – вернее – выше и подвига и труда, а быть со Христом – наградой, однако, для Христа он избирает первое преимущественно перед последним. Но, может быть, кто-нибудь скажет, что все это было ему приятно ради Христа. И я также говорю, что ему доставляло великое удовольствие то, что нам причиняет скорбь. Но для чего я говорю об опасностях и других бедствиях? Он был непрестанно в скорби, – посему и говорил: "Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?" (2Кор.11:29)? Кто-нибудь скажет, что и в скорби есть удовольствие; например, многие, потеряв детей и имея свободу плакать, находят утешение, а если им препятствуют в этом, то печалятся. Так и Павел, проливая слезы ночь и день, находил в них утешение, потому что никто так не плакал о собственных бедствиях, как он о чужих. Что, думаешь ты, чувствовал он, когда, видя, что иудеи не спасаются, просил быть самому ему лишенным вышней славы, чтобы они спаслись (Рим.9:3)? Отсюда видно, что неспасение их было для него гораздо тяжелее, потому что если бы это не было тяжелее, он не просил бы о том; он избрал то (лишение небесной славы), как легчайшее и более утешительное, и не просто лишь желал, но и взывал так: "что для меня печаль и мучение сердцу моему" (Рим.9:2). Итак, кто ежедневно, так сказать, плакал о живущих по всей вселенной, и о всех вообще народах и городах, и о каждом порознь, того с чем можно сравнить? С каким железом? С каким адамантом? Какой можно назвать эту душу? Золотой или адамантовой? Она была тверже всякого адаманта, дороже золота и драгоценных камней; первый он превосходил своей твердостью, а последние – своей драгоценностью. С чем же можно сравнить ее? Ни с чем существующим.

Если бы адамант сделался золотом и золото адамантом, тогда составилось бы из них некоторое для нее подобие. Но для чего мне сравнивать ее с адамантом и золотом? Весь мир противопоставь ей, и тогда увидишь, что душа Павлова важнее его. В самом деле, если о тех, которые скитались в милотях, в пещерах и в малой части вселенной, он говорит [что весь мир не был достоин их] (Евр.11:38), то гораздо более мы можем сказать о нем самом, что он достоинством своим был равен всем. Но если мир не стоит его, то кто же стоит? Может быть небо? Нет, и оно мало, потому что, если он сам небу и тому, что на небе, предпочел любовь Господню, то гораздо более Господь, Который столько превышает его благостью, сколько добро выше зла, предпочтет его множеству небес. Он любит нас не так, как мы Его, но настолько больше, что невозможно выразить никаким словом. Посмотри, чего удостоил Он Павла еще прежде будущего воскресения: восхитил его в рай, вознес на третье небо, сообщил ему такие тайны, каких нельзя пересказать никому из имеющих человеческую природу; и весьма справедливо, потому что он, ходя еще по земле, все делал так, как бы жил в обществе ангелов, быв связан смертным телом, являл их чистоту и, быв подвержен таким немощам, старался быть нисколько не ниже вышних сил. Подлинно, как птица, он летал по вселенной, и, как бестелесный, презирал труды и опасности, и, как бы уже достигший неба, пренебрегал всем земным, и, как бы обращающийся с самими бестелесными силами, был постоянно бодр. Хотя и ангелам часто были вверяемы различные народы, но ни один из них не устроил так вверенного себе народа, как Павел всю вселенную. Не говори мне, что не Павел был устроителем ее, с этим согласен и я. Но если и не сам он успевал в этом, то и в таком случае нельзя лишить его похвалы за это, так как он сделал себя достойным такой благодати. Михаилу вверен был народ иудейский, а Павлу – суша и море, обитаемые страны и необитаемые. Говорю это не к унижению ангелов, нет, но дабы показать, что, и будучи человеком, можно быть вместе с ними и стоять подле них. И для чего не ангелам было вверено это? Для того, чтобы ты не имел никакого извинения в своем нерадении, и не ссылался на различие естества для оправдания своей беспечности. А между тем произошло и еще более дивное. В самом деле, разве не удивительно, и не странно, что слово, произносимое бренным языком, прогоняет смерть, разрешает грехи, исправляет поврежденную природу и делает землю небом? Потому я и удивляюсь силе Божией, потому и изумляюсь ревности Павла, что он принял такую благодать, что он так приготовил себя. И вас увещеваю не удивляться только, но и подражать этому образцу добродетели, потому что таким образом мы можем сделаться участниками одинаковых с ним венцов. Если же ты удивляешься, слыша, что, совершив то же, и ты получишь то же, то послушай, как он сам говорит: "Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его" (2Тим.4:7-8). Видишь ли, как он призывает всех участвовать в том же? Итак, если всем предстоит то же, постараемся все сделаться достойными обетованных благ; будем смотреть не на величие только и превосходство дел его, но и на силу его ревности, которою он приобрел себе такую благодать, и на сродство природы, по которому он имел все то же, что и мы. Таким образом и весьма трудное для исполнения окажется для нас удобным и легким, и потрудившись в это краткое время, мы удостоимся носить нетленный и бессмертный венец, благодатью и человеколобием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ

Величие человеколюбия св. ап. Павла. – Он любил врагов и тех, кто делал ему зло, желал спасения иудеям, воздвигавшим на него гонения. – Это человеколюбие внушало ему великую нежность как к соотечественникам, так и к иноплеменникам, желание спасения всем людям, побуждало его к щедрой помощи нуждающимся. – Он не только был одушевлен человеколюбием, но был сам воплощенной любовью. – Мы должны подражать великому апостолу в этой главнейшей добродетели.

Блаженный Павел, выражая силу человеческой ревности и то, что мы можем достигать до самого неба, – оставив ангелов, архангелов и прочие силы, иногда повелевает только по нему одному подражать Христу: "Будьте подражателями мне, как я Христу" (1Кор.11:1); а иногда и без себя возводит их к Самому Богу: "Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные" (Еф.5:1). Потом, желая показать, что ничто столько не составляет этого подражания, как общеполезная жизнь и старание – быть полезным для каждого, он присовокупляет: "живите в любви" (Еф.5:2). Поэтому, сказав: "будьте подражателями мне", он тотчас начинает беседовать о любви, выражая, что эта особенно добродетель приближает к Богу. Все прочие ниже ее, и все имеют отношение к одному человеку, напр., борьба с похотью, война с чревом, сопротивление сребролюбию, сражение с гневом; а любовь – это общее у нас с Богом. Поэтому и Христос говорил: "молитесь за обижающих вас, да будете" подобными Отцу вашему, Сущему на небесах (Мф.5:44-45). И Павел, признавая это главным из благ, совершал его с великим усердием. Подлинно, никто так не любил врагов, никто так не благодетельствовал строившим ему козни, никто так не страдал за оскорбителей своих, – потому что он смотрел не на то, что сам терпел, но помышлял об общности природы, и чем больше они свирепствовали, тем больше он жалел об их неистовстве. Как отец скорбит о сыне, впадшем в сумасшествие, и чем больше больной оскорбляет и бьет его, тем больше он жалеет и оплакивает его, – так и Павел, по чрезмерности бесовских действий заключая о силе болезни оскорблявших его, располагался к большему о них попечению.

Послушай, с какой кротостью, с каким состраданием он говорит нам о тех самых, которые пять раз бичевали его, побивали камнями, связывали, жаждали его крови и ежедневно желали растерзать его: "Ибо свидетельствую им, что имеют ревность по Боге, но не по рассуждению" (Рим.10:2). И в другом месте, обуздывая тех, которые превозносились над ними, говорит: " не гордись, но бойся. Ибо если Бог не пощадил природных ветвей, то смотри, пощадит ли и тебя" (Рим.11:20,21). Так как он знал определение Господа, произнесенное против них, то делал все, что было в его власти, – непрестанно плакал о них, скорбел, останавливал желавших нападать на них и по возможности старался найти для них хотя тень извинения. И так как не мог убедить их словом, по упорству их и ожесточению, то обращался к непрестанным молитвам: "братия, говорил он, желание мое и молитва к Богу о них[1] во спасение" (Рим.10:1). Напоминал им и о благих надеждах: "нераскаянна бо, говорил, дарования и звание Божие" (Рим.11:29), – чтобы они не отчаялись совершенно и не погибли. Все это было знаком его попечительности и великой к ним горячности, равно как и следующие его слова: "придет от Сиона Избавитель, и отвратит нечестие от Иакова" (Рим.11:26). Так сильно он мучился и терзался, видя погибающих! Поэтому старался найти себе и много утешений в такой скорби, и говорил: "придет Избавитель, и отвратит нечестие от Иакова", и еще: "так и они противились вашей милости[2], чтобы и сами они были помилованы" (Рим. 11: 31). Так поступал и Иеремия, стараясь и употребляя все силы найти какое-нибудь оправдание грешникам, и говорил: "беззакония наши свидетельствуют против нас, твори с нами ради Тебя[3]" (Иер.14:7), и еще: "что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим" (Иер.10:23). И в другом месте говорится: "помнит[4], что мы - персть" (Пс.102:14). Так обыкновенно поступают молящиеся за грешников: если они не могут сказать ничего основательного, то придумывают какую-нибудь тень оправдания, которая хотя не может быть принята за непреложную истину, однако утешает тех, которые скорбят о погибающих. Поэтому и мы не будем в точности исследовать таких оправданий, но помня, что это – слова скорбящей души, ищущей сказать что-нибудь за грешников, так и будем принимать их. Но разве он был такой только в отношении к иудеям, а ко внешним не таков? Нет; он был всех сострадательнее и к своим, и к чужим. Послушай, что говорит он Тимофею: "рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветливым ко всем, учительным, незлобивым, с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины, чтобы они освободились от сети диавола, который уловил их в свою волю" (2Тим.2:24-26). Хочешь ли видеть, как он беседовал и с согрешившими? Послушай, что говорит он в послании к Коринфянам: "Ибо я опасаюсь, чтобы мне, по пришествии моем, не найти вас такими, какими не желаю" и немного после: "чтобы опять, когда приду, не уничижил меня у вас Бог мой и чтобы не оплакивать мне многих, которые согрешили прежде и не покаялись в нечистоте и непотребстве, какое делали" (2Кор.12:20-21). И в послании к Галатам говорит: "Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!" (Гал.4:19). Послушай, как и о блуднике он скорбит не меньше его самого и ходатайствует за него, говоря: "окажите ему любовь" (2Кор.2:8), и когда отлучал его, то делал это со многими слезами: " От великой скорби, говорит, и стесненного сердца я писал вам со многими слезами, не для того, чтобы огорчить вас, но чтобы вы познали любовь, какую я в избытке имею к вам" (2Кор.2:4); и еще: "для Иудеев я был как Иудей, для подзаконных был как подзаконный, для немощных был как немощный, для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых" (1Кор.9:20,22); и еще в другом месте: "чтобы представить всякого человека совершенным во Христе Иисусе" (Кол.1:28). Видишь ли душу, которая выше всей земли? Всякого человека он хотел представить таким, и, с своей стороны, всех представил. Подлинно, как бы сам родив всю вселенную, он беспокоился, трудился, старался всех ввести в царство, исцеляя, увещевая, обещая, молясь, упрашивая, устрашая бесов, прогоняя развращающих, своим присутствием, посланиями, словами, делами, через учеников и сам лично поднимая падающих. укрепляя стоящих, восстанавливая поверженных, врачуя сокрушенных, возбуждая беспечных, страшно вопия против врагов, грозно взирая на противников; подобно какому-нибудь военачальнику или отличному врачу, он сам был и оруженосцем, и щитоносцем, и защитником, и помощником, сам был всем для войска; и не только о духовных потребностях, но и о телесных обнаруживал великое попечение, великую заботливость. Послушай, как он пишет об одной женщине к целому народу: " Представляю вам, говорит, Фиву, сестру нашу, диакониссу церкви Кенхрейской. Примите ее для Господа, как прилично святым, и помогите ей, в чем она будет иметь нужду у вас" (Рим.16:1-2). И еще: "вы знаете семейство Стефаново: и вы подчиняйтесь[5] таковым"; и еще: "почитайте таковых" (1 Кор.16:15-16,18). Любви святых свойственно помогать и в этих нуждах. Так и Елисей не духовную только пользу оказал принявшей его женщине, но старался вознаградить ее и вещественными благами; поэтому и говорил: "не нужно ли поговорить о тебе с царем, или с военачальником?" (4Цар.4:13). Что же удивительного, если Павел употреблял ходатайство в посланиях и, призывая кого-нибудь к себе, не считал недостойным и того, чтобы позаботиться о нужном для них на пути и упомянуть об этом в послании? Так в послании к Титу он говорит: "Зину законника и Аполлоса позаботься отправить так, чтобы у них ни в чем не было недостатка" (Тит.3:13). Если же он, делая поручения, так тщательно заботился, то тем более сделал бы все, когда бы видел находящихся в опасности. Посмотри, как он в послании к Филимону заботится об Онисиме, как мудро, как ревностно пишет о нем. Если же об одном рабе, и притом сбежавшем и унесшем много от господина своего, он не отказался составить целое послание, то представь, каков он был в отношении к другим. Одно только он считал постыдным – пренебрегать чем-нибудь, потребным для спасения. Поэтому он употреблял все средства и не щадил ничего для спасаемых, ни слов, ни имущества, ни тела; многократно жертвуя своей жизнью, он тем более не пожалел бы имущества, если бы имел его. Но что я говорю: если бы имел? Не смотря и на отсутствие (у него имущества), можно доказать, что он не жалел его. Не принимай этих слов за загадку, а послушай опять, как он сам говорит: "Я охотно буду издерживать свое и истощать себя за души ваши" (2Кор.12:15). И в речи к Ефесянам говорит: "сами знаете, что нуждам моим и нуждам бывших при мне послужили руки мои сии" (Деян.20:34). Будучи велик в главной из добродетелей – любви, он был сильнее всякого пламени; как железо, брошенное в огонь, все делается огнем, так и он, пылая огнем любви, весь стал любовью; и как общий отец всей вселенной, он поступал со всеми подобно родителям, или – лучше – превосходил всех родителей заботами о телесных и духовных нуждах, не щадя для возлюбленных ничего, ни имущества, ни слов, ни тела, ни души. Поэтому он и называл любовь исполнением закона, союзом совершенства, матерью всех благ, началом и концом добродетели, поэтому и говорил: "Цель же увещания есть любовь от чистого сердца и доброй совести" (1Тим.1:5); и еще: "Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя" (Рим.13:9). Итак, если и начало, и конец, и все блага – в любви, будем и в ней соревновать Павлу, потому что и он чрез нее сделался таким. Не указывай мне на мертвых, которых он воскрешал, и на прокаженных, которых он очищал: Бог не потребует от тебя ничего такого. Приобрети любовь Павлову – и получишь совершенный венец. Кто говорит это? Сам питавший в себе любовь; он поставлял ее выше и знамений, и чудес, и многого другого. Так как он вполне руководился ею, то и знал в точности силу ее. Через нее он и сам сделался таким, и ничто столько не доставило ему достоинства, как сила любви, – почему он и говорил: "Ревнуйте о дарах больших, и я покажу вам путь еще превосходнейший", называя любовь этим превосходным и удобным путем (1Кор.12:31). Будем же и мы постоянно ходить этим путем, дабы нам увидеть Павла, или – лучше – Господа Павлова, и сподобиться нетленных венцов, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

[1] Так у святителя. В Библии: "об Израили". – и.И.

[2] В греческом тексте: ηπειθησαν τω υμετερω ελεει (непослушны для помилования вас) – славянский перевод этого буквален, а русский синодальный очень неточен – и.И.

[3] В Библии: "ради имени Твоего" – и.И.

[4] В оригинале: помяни – видимо, опечатка или неточность в рукописи – и.И.

[5] Греч.: υποτασσησθε (слав. будьте почтительны) – и.И.

БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ

Призвание св. ап. Павла к апостольству. – Верность, которую он сохранял бывшему ему призванию свыше. – Причины успешного распространения веры в мире, несмотря на немощность проповедников. – Мужество и успехи ап. Павла в деле проповедания Евангелия.

Блаженный Павел, сегодня собравший нас и вселенную просветивший, был некогда поражен слепотой, во время (своего) призвания; но слепота его послужила к просвещению вселенной. Так как он худо смотрел, то Бог хорошо ослепил его, чтобы он прозрел с пользой: этим Он и доказательство Своей силы представил, и предизобразил в страдании будущее, и научил способу проповедания, тому, что он, отвергши от себя все прежнее и закрыв самые глаза, должен был последовать (Христу). Поэтому и сам он, выражая то же самое, восклицал: "Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым" (1Кор.3:18); так что и ему невозможно было хорошо прозреть, наперед не ослепнув хорошо, не отвергнув собственных, возмущавших его помыслов и не предавшись во всем вере. Впрочем никто, слыша это, пусть не думает, что это призвание его было вынужденным; он мог возвратиться и опять к тому, от чего отстал. Многие, видев даже большие чудеса, возвращались к прежнему, как в новом, так и ветхом завете, как, например, Иуда, Навуходоносор, Елима волхв, Симон, Анания и Сапфира, весь иудейский народ. А Павел не так; но, прозрев, он устремился к чистому свету и воспарил к небу. Если хочешь знать, для чего он был ослеплен, послушай его самого: "Вы слышали, говорит он, о моем прежнем образе жизни в Иудействе, что я жестоко гнал Церковь Божию, и опустошал ее, и преуспевал в Иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий" (Гал.1:13-14). Так как он был силен и упорен, то для него нужна была и узда сильнейшая, чтобы, увлекшись порывом ревности, он не ослушался и того, что будет ему сказано. Поэтому Господь, желая удержать ярость его, сначала укрощает волны бурной его страсти посредством ослепления, а потом беседует с ним, показывая непостижимость Своей премудрости и превосходство ведения и научая, что с Кем он борется, от Того не может перенести не только наказания, но и благодеяния, так как не мрак ослепил его, но избыток света омрачил его. Почему же, скажешь, не было сделано этого вначале? Не спрашивай об этом, и не исследуй, а предоставь благопотребность времени непостижимому Промыслу Божию. Так поступает и сам Павел, когда говорит: "Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью Своею, благоволил открыть во мне Сына Своего" (Гал.1:15-16). Поэтому и ты не исследуй ничего больше, когда говорит так Павел. Тогда, тогда это было благовременно, когда прекращены были соблазны. А мы научимся отсюда, что никто никогда ни из бывших прежде (Павла), ни он не находил (Христа) сам собою, но Христос являл Себя, почему и говорил: "Не вы Меня избрали, а Я вас избрал вас" (Ин.15:16). Иначе, почему Павел не уверовал, видя мертвых, воскрешаемых Его именем? Видя хромого ходящим, бесов обращающимися в бегство, расслабленных укрепляющимися, он не получил никакой пользы, – а не знать этого не мог тот, который так следил за апостолами, и когда Стефана побивали камнями, он был при этом и видел лице его, "как лице ангела" (Деян.6:15), но и отсюда не получил никакой пользы. Почему же он не получил отсюда никакой пользы? Потому, что еще не был призван.

Впрочем, слыша это, не подумай, что призвание бывает вынужденное. Нет, Бог не принуждает, но оставляет (нас) и после призвания властными в своих расположениях. Так, Он открыл Себя и иудеям, когда надлежало, но они не хотели принять Его по любви к славе человеческой (Ин.12:43). А если кто из неверующих скажет: откуда видно, что Он призвал Павла с неба, и этот уверовал, – для чего и меня Он не призвал? – то мы ответим ему следующее: ты, человек, скажи мне, веруешь ли этому? Если веруешь, то этого достаточно тебе для доказательства; а если ты не веруешь, что Господь призвал Павла с неба, то как ты говоришь: почему и меня Он не призвал? Если же веруешь, что Он призвал, то этого достаточно тебе для доказательства. Веруй же; и тебя Он призывает с неба, если у тебя душа благопослушна; а если ты не благопослушен и развращен, то и сошедший свыше голос не будет достаточен для твоего спасения. Сколько раз иудеи слышали голос, сходящий с неба, – и не уверовали! Сколько видели знамений и в новом и в ветхом завете – и не сделались лучшими! Напротив в ветхом завете они после бесчисленных чудес слили тельца; а иерихонская блудница, не видевшая ничего подобного, показала удивительную- веру пред соглядатаями. И в земле обетованной, при знамениях, они оставались бесчувственнее камней; а ниневитяне, только увидев Иону, уверовали и покаялись, и отклонили гнев Божий. В новом завете, во время самого пришествия Христа, разбойник, увидев Его распятым, исповедал Его; а они, видев Его воскрешающим мертвых, связали и распяли.

Что же в наше время? Огонь, исшедший из оснований храма иерусалимского, не поразил ли строителей и таким образом не удержал ли их от тогдашнего беззаконного предприятия – и все-таки они не переменились и не оставили своего упорства? Сколько после того было тогда и других чудес – и однако они не получили отсюда никакой пользы? Таковы, напр., молния, ниспавшая на кровлю храма аполлонова, ответ самого того беса, который понудил тогдашнего царя перенести лежавшего вблизи мученика, сказав, что он не может прорицать, пока будет видеть близ себя гробницу мученика, – так как она стояла по соседству. Затем дядя этого царя, осквернивший священные сосуды, умер съеденный червями; а заведовавший царской казной, за другое беззаконие, сделанное им в отношении к церкви, погиб, лопнув посредине (чрева). Также источники наши, которые превосходили реки своим течением, внезапно скрылись и иссохли, чего прежде с ними никогда не случалось, но (случилось тогда), когда царь осквернил страну жертвами и возлияниями. Что сказать о голоде, бывшем при этом царе в городах по всей вселенной, о смерти самого царя в стране персидской, о сумасшествии его пред смертью, о войске, оставленном среди варваров, как бы в каком неводе и сетях, и его удивительном и необыкновенном возвращении оттуда? И когда нечестивый царь погиб жалким образом, а другой благочестивый преемствовал ему, тогда тотчас все бедствия прекратились, и воины, попавшие в сети и не находившие нигде никакого выхода, избавившись, наконец, по мановению Божию от варваров, возвратились с полной безопасностью. Кого не в состоянии все это привлечь к благочестию? А настоящее не гораздо ли удивительнее прежнего? Не крест ли проповедуется – и стекается вселенная? Не поносная ли смерть возвещается – и все прибегают? Разве не тысячи людей были распинаемы? Разве не висели с самим Христом два разбойника? Разве мало было мудрых? Разве мало было сильных? А чье имя когда-нибудь имело такую силу? И что я говорю о мудрых и сильных? Разве не было знаменитых царей? А кто в столь короткое время овладел вселенной? Не говори мне о различных и разнообразных ересях: все они проповедуют одного и того же Христа, хотя и не все здраво; но все поклоняются Ему, распятому в Палестине при Понтии Пилате. Не представляет ли все это более ясного доказательства силы Его, чем тот голос, который нисшел с неба? Почему ни один царь не одержал такой победы, какую одержал Он, и притом при бесчисленных препятствиях? Ведь и цари воевали, и властители вооружались, и все народы восставали – и однако наше не было побеждено, но сделалось еще славнее.

Откуда же, скажите мне, такая сила? Он, скажешь, был волхв. Итак, только Он один был такой волхв? Вы, конечно, слышали, что много было волхвов и у персов, и у индийцев, и теперь еще есть; но даже и имени их нигде не слышно. Но, скажешь, тианский обманщик и чародей также прославился. Где и когда? В малой части вселенной и на короткое время, и вскоре исчез и погиб, не оставив ни церкви, ни народа, ничего другого подобного. Но что я говорю об исчезнувших волхвах и чародеях? Отчего запустели все капища богов, и Додонское, и Кларийское, и все эти нечестивые прорицалища молчат и замкнули уста свои? Отчего бесы трепещут не только Самого Распятого, но и костей тех, которые умерщвлены за Него? Отчего они, лишь услышав о кресте, обращаются в бегство? Кажется, им следовало бы смеяться, потому что разве крест – что-нибудь славное и знаменитое? Напротив, постыдное и поносное: он есть орудие смерти преступника, смерти самой последней, проклятой у иудеев, поносной у язычников. Отчего же бесы страшатся его? Не правда ли, что от силы Распятого на нем? Если бы они боялись креста самого по себе, то и это было бы весьма недостойно богов; но многие и до Него и после Него были распяты, а два даже вместе с Ним. Что же, если кто станет призывать имя разбойника распятого, или того или другого кого-нибудь, побежит бес? Нет, но еще посмеется. А когда упомянешь Иисуса Назарянина, то они бегут, как от огня. Итак, что скажешь? Отчего в Нем такая сила? Не оттого ли, что Он обманщик? Но не таковы Его заповеди; притом обманщиков было много. Не оттого ли, что Он волхв? Но не то свидетельствует Его учение; да и волхвов часто бывало великое множество. Не оттого ли, что Ои мудр? Но и мудрецов часто бывало много. Итак, кто имел такую силу? Никто никогда, даже приблизительно в малой мере. Отсюда очевидно, что не потому, будто Он был волхв или обманщик, а потому, что Он был исправитель таковых и некая божественная и непобедимая сила, и вот почему Он и Сам преодолел все, и в этого скинотворца (Павла) вдохнул такую силу, о которой свидетельствуют самые дела. В самом деле, человек, стоявший на торжище, занимавшийся кожевенным ремеслом, оказал такую силу, что в тридцать не полных даже лет привел к истине и римлян, и персов, и индийцев, и скифов, и эфиопов, и савроматов, и парфян, и мидян, и сарацин, и весь вообще род человеческий. Каким же образом, скажи мне, этот простой человек, живший в мастерской, работавший долотом, и сам стал так любомудрствовать, и других научил – и народы, и города, и страны, не обнаруживая красноречия, а совсем напротив, отличаясь крайним неискусством? Послушай, как он сам не стыдясь говорит: "хотя я и невежда в слове, но не в познании" (2Кор.11:6). Богатства он не имел; об этом сам он говорил: "Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся" (1Кор.4:11). Да что говорить о богатстве, когда он часто нуждался в необходимой пище и не имел одежды для одеяния себя? А что и по ремеслу он не был славен, и это показывает ученик его: "и, по одинаковости ремесла, говорит, остался у Акилы и Прискиллы; ибо ремеслом их было делание палаток" (Деян.18:3). Не был он знаменит ни по предкам – как мог быть таким занимавшийся подобным ремеслом? – ни по отечеству, ни по своему народу. И однако, выступив и явившись только, он все у неприятелей приводил в смятение, все расстраивал и, подобно огню, попавшему в хворост и сено, истреблял дела бесовские и все изменял в то, во что хотел. И не только то удивительно, что он сам, быв таким, имел такую силу, но и то, что большая часть и учеников его были люди бедные, простые, неученые, терпевшие голод, незнатные и происходившие от незнатных. Об этом сам он свидетельствует и не стыдится говорить об их бедности и даже просить для них милостыни: "иду, говорит он, в Иерусалим, чтобы послужить святым" (Рим.15:25); и еще: "В первый день недели каждый из вас пусть отлагает у себя и сберегает, чтобы не делать сборов, когда я приду" (1Кор.16:2). А что большая часть их состояла из простолюдинов, об этом он в послании к Коринфянам говорит: "Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много мудрых по плоти, не много сильных, не много, говорит, благородных"; и не только были незнатные, но и весьма уничиженные: "и немощное мира, говорит, избрал Бог, и ничего не значащее, чтобы упразднить значащее" (1Кор.1:26-28). Но, будучи простым и неученым, не был ли он убедителен на словах? И этого не было, как он сам опять показывает, когда говорит: "И я приходил к вам, братия, возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости", возвещая вам свидетельство (Божие). "ибо я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого, и слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости" (1Кор.2:1-2,4). Но предмет проповеди не был ли привлекателен? Напротив, послушай, что говорит он и об этом: "Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие" (1Кор.1:22,23). Но не пользовался ли он безопасностью? Напротив, он никогда не имел и отдыха от опасностей. "и был я, говорит, у вас в немощи и в страхе и в великом трепете" (1Кор.2:3). И не только он сам, но и ученики его терпели то же: "Вспомните, говорит, прежние дни ваши, когда вы, быв просвещены, выдержали великий подвиг страданий, то сами среди поношений и скорбей служа зрелищем, то принимая участие в других, находившихся в таком же [состоянии]; ибо вы расхищение имения вашего приняли с радостью" (Евр.10:32,34); и в послании к Фессалоникийцам говорит: "потому что и вы то же претерпели от своих единоплеменников, что и те от Иудеев, которые убили и Господа Иисуса и Его пророков, и нас изгнали, и Богу не угождают, и всем человекам противятся" (1Фес.2:14-15); и в послании к Коринфянам говорит: "Ибо умножаются в нас страдания Христовы"; и как вы участвуете в страданиях, так и в утешении (2 Кор. 1: 5); и к Галатам: "Столь многое потерпели, говорит, без пользы? О, если бы только без пользы!" (Гал.3:4).

Итак, если и проповедник был простолюдин и бедный и незнатный, и предмет проповеди не имел привлекательности, представлял даже соблазн, и слушатели были бедные, слабые и ничтожные, и опасности следовали друг за другом как для учителей, так и для учеников, и проповедуемый был распятый, то что помогло ему победить? Не очевидно ли, что некая божественная и неизреченная сила? Совершенно очевидно, и это же можно видеть и из противного. В самом деле, когда мы видим, что соединилось все противоположное тому: и богатство, и благородство, и знатность отечества, и сила красноречия, и безопасность, и великие пособия, и однако все предпринятое тотчас же разрушено, а противники победили, то, скажи мне, какая бы тому была причина? Здесь случилось бы то же, как если бы царь с войском, оружием и воинским искусством не мог победить варваров, а какой-нибудь бедняк, нагой и одинокий, не имея ни копья, ни одежды, пришел и совершил то, чего другие не могли сделать с оружием и снарядами. Итак, не будь безрассуден, но ежедневно рассуждай об этом и поклоняйся силе Распятого. Если бы ты увидел, что кто-нибудь строит укрепления, проводит рвы, приставляет к стенам машины, кует оружие, собирает воинов, имеет бесчисленное множество денег, и между тем не может взять одного города, а другой сражается с обнаженным телом, пользуется одними лишь руками, и проходит не один, не два, не двадцать городов, а бесчисленное множество по вселенной и берет их с самыми жителями, то сказал ли бы ты, что это – дело человеческой силы? Так, очевидно, и здесь. Потому Бог попустил и разбойникам быть распятыми (вместе с Христом), и прежде Него явиться некоторым обманщикам, чтобы чрез сравнение открылось превосходство истины для самых бесчувственных, и дабы ты знал, что он не был из числа их, но между Ним и ими великое и беспредельное различие, И ничто не в силах было помрачить славы Его, – ни общение (с разбойниками) в одних и тех же страданиях, ни то, что Он жил в одно время (с обманщиками). Если бесы боялись креста, а не силы Распятого, то говорящим так заграждают уста два разбойника; а если (скажут), что всему благоприятствовали обстоятельства времени, то против этого говорят последователи Февды и Иуды, которые в то же время покушались на нас, при помощи даже многих знамений – и были истреблены. Это, как я сказал, Бог допустил для того, чтобы с преизбытком показать дела Свои. Для того Он попустил явиться и лжепророкам при пророках, и лжеапостолам при апостолах, дабы ты знал, что ничто не может помрачить дел Его.

Представить ли тебе и с другой стороны дивную и необычайную силу проповеди, показать ли тебе, как она росла и распространялась через самих врагов? Некоторые, враждуя некогда против Павла, стали проповедовать его учение в Риме. Желая раздражить Нерона, враждебного к Павлу, они сами стали проповедовать, чтобы, при большем распространении учения и умножении учеников, гнев тирана еще более воспламенился и этот зверь рассвирепел еще более. Об этом говорит сам Павел в послании к Филиппийцам: "Желаю, братия, чтобы вы знали, что обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования, так что большая часть из братьев, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие. Некоторые, правда, по зависти и любопрению, а другие с добрым расположением проповедуют Христа. Одни по любопрению проповедуют Христа не чисто, думая увеличить тяжесть уз моих; а другие – из любви, зная, что я поставлен защищать благовествование. Но что до того? Как бы ни проповедали Христа" (Флп.1:12,14-18). Видишь ли, как многие проповедовали из зависти? Однако истина побеждала и посредством врагов.

Вместе с этими были и другие препятствия. Так, и древние законы не только не помогали (проповеди), но еще и противодействовали, и (на христиан) восставали как злоба, так и невежество клеветников: они имеют, говорили, царем Христа, – потому что они не знали вышнего царства Его, страшного и бесконечного, а клеветали на христиан, будто они вводят тиранию во вселенную, и преследовали их по общественным побуждениям все и по частным – каждый в отдельности: по общественным за то, будто (христианами) подрывается государственное устройство и низвращаются законы, а по частным – за то, будто от них каждый дом расторгается и расстраивается. Тогда отец восставал на сына, сын отрекался от отца, жены от мужей, мужья от жен, дочери от матерей, родные от родных, друзья от друзей, и происходила многоразличная и разнообразная борьба, и вторгавшаяся в дома, разделявшая родственников, смущавшая советы, беспокоившая судилища, так как разрушались отеческие обычаи, уничтожались празднества и служение бесам, о чем древние законодатели заботились больше всего другого. Вместе с тем и подозрение в тирании производило то, что христиан везде гнали. И никто не может сказать, что так (шло между язычниками, а между иудеями было спокойно; напротив, последние нападали еще с большей лютостью, потому что и они обвиняли христиан в ниспровержении государственного устройства. "Не перестает, говорили они (о Стефане), говорить хульные слова на святое место сие и на закон" (Деян.6:13). Но тогда, как пламень поднимался отвсюду – от домов, от городов, от полей, от пустыни, от язычников, от иудеев, от начальников, от подчиненных, от родных, от земли, от моря, от царей, и все друг друга возбуждали к жестокости и нападали свирепее всякого зверя, блаженный Павел, попав в такие печи, стоя среди волков и получая со всех сторон удары, не только не был низложен, но и всех тех обратил к истине. Скажу еще и о других войнах, самых трудных; это – война с лжеапостолами и, что больше всего печалило его, война с немощными из своих, потому что многие верующие развращались, – но и это он преодолел. Как и какой силой? "Оружия наши, говорит он, не плотские, но сильные Богом на разрушение твердынь: [ими] ниспровергаем замыслы и всякое превозношение, восстающее против познания Божия" (2Кор.10:4-5). От этого все вдруг изменялось и преобразовывалось. Как тогда, когда зажжены костры, терние, истребляясь мало по малу, уступает и исчезает перед пламенем и оставляет нивы чистыми, так точно и тогда, когда язык Павла говорил и обнимал все сильнее огня, уступало и исчезало все – и служение бесам, и празднества, и торжества, и отеческие обычаи, и нарушение законов, и неистовство народов, и угрозы властителей, и козни своих, и злоухищрения лжеапостолов; или – лучше – как при восходе солнца и мрак исчезает, и дикие звери скрываются и уходят в логовища, и разбойники убегают, и человекоубийцы уходят в пещеры, и морские разбойники удаляются, и расхитители гробниц убегают, и прелюбодеи, и воры, и грабители, опасаясь быть обличенными светом, уходят куда-нибудь далеко и скрываются, и все становится ясным, и светлым, и земля и море, потому что лучи свыше озаряют все: моря, горы, страны, города, – так точно и тогда, когда явилась проповедь, которую Павел сеял везде, заблуждение исчезало, а водворялась истина; смрад и дым, кимвалы и тимпаны, пьянство и обжорство, блудодеяния и прелюбодеяния и прочее, совершавшееся в идольских капищах, о чем и говорить непристойно, прекращалось и уничтожалось, подобно тому как воск тает от огня, или как солома истребляется пламенем, а светлое пламя истины восходило ярко и высоко до самого неба, будучи возвышаемо самыми противящимися ему и усиливаемо препятствующими, и ни опасности не останавливали неудержимого его стремления и разлива, ни власть застарелой привычки, ни сила отеческих обычаев и законов, ни неудобоприемлемость учения заповедей, и ничто иное из сказаннаго. А чтобы тебе убедиться, как это важно, погрози язычникам, не говорю – опасностями, смертью и голодом, но малым лишением имущества, и ты увидишь, что они тотчас изменятся. А наши не таковы; но, тогда как все они были рассекаемы, умерщвляемы и гонимы везде различными способами преследований, – делались еще бодрейшими.

И что говорить о нынешних язычниках, низких и презренных? Представим тех, которые были некогда знамениты и славились любомудрием, Платона, Диагора[1], Клазоменянина (Анаксагора) и многих других подобных, и тогда увидишь силу (евангельской) проповеди. После того, как Сократ принял яд, иные удалились в Мегару, боясь пострадать таким же образом; иные лишились и отечества и свободы, не склонив на свою сторону никого, кроме одной женщины; а Киттеянин (Платон), оставив свою политику в письменах, с тем и умер. И хотя тогда ничто не препятствовало – ни опасность, ни невежество, а напротив они были и сильны красноречием, и обладали богатством, и принадлежали отечеству у всех прославленному, однако ничего не успели сделать. Таково свойство заблуждения, – что оно рассеивается и тогда, как никто не тревожит его; и таково свойство истины, – что она возвышается и тогда, как многие восстают против нее. Об этом свидетельствует сама действительность: не нужно ни слов, ни речей, когда отвсюду взывает вселенная – города, села, земля, море, обитаемые страны и необитаемые, и вершины гор. Господь не оставил и пустыню без участия в благодеяниях Его, но и ее преисполнил благами, которые Он, пришедши с неба, принес нам через язык Павла, через дарованную ему благодать. Так как он имел ревность, достойную этого дара, то и благодать обильно воссияла в нем и большая часть сказанного совершена была его устами.

Итак, если Бог так почтил род наш, что одного человека удостоил сделаться виновником столь многих доблестных дел, то станем и мы соревновать, подражать и стараться быть подобными ему, и не будем считать этого невозможным. Я часто говорил и не перестану говорить, что и тело у него было такое же, как у нас, и пища такая же, и душа такая же; но воля у него была великая и ревность пламенная. Это и сделало его таким. Поэтому никто пусть не унывает, никто пусть не отчаивается. Если ты приготовишь свою душу, то ничто не воспрепятствует и тебе получить такую же благодать, потому что Бог не лицеприятен. И Павла Он создал, и тебя Он же произвел; как его Он – Владыка, так – и твой; как его прославил, так и тебя хочет увенчать. Дадим же обещание очистить себя, чтобы и нам, получив обильную благодать, удостоиться тех же благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

[1] По другому чтению – Пифагора.

БЕСЕДА ПЯТАЯ

Похвала добродетелям св. ап. Павла. – Никакое препятствие не могло ни ослабить, ни остановить их совершения. – Средства, которыми апостол пользовался для достижения своей цели. – Формы, в которых выражалась его ревность о спасении всех людей. – Применительность их к временам и лицам, насколько это было возможно.

Где теперь те, которые обвиняют смерть и говорят, что это страстное и тленное тело служит для них препятствием к добродетели? Пусть они слушают о делах Павла – и оставят эту злую клевету. Какой вред нанесла смерть нашему роду? Каким препятствием для добродетели послужила тленность? Посмотри на Павла, и увидишь, что смертность доставила нам даже величайшую пользу. Если бы он не был смертным, то не мог бы сказать, или – лучше – не мог бы показать того, что он выразил делами: "каждый день умираю: свидетельствуюсь в том похвалою вашею, которую я имею во Христе Иисусе" (1Кор.15:31). Во всем нам должно иметь душевное усердие, – и нисколько не будет препятствием то, что мы подвержены вышесказанному. Разве Павел не был смертным? Разве не был простолюдином? Разве не был бедным и не приобретал пищу ежедневными трудами? Разве не имел тела, подверженного всем естественным потребностям? А что воспрепятствовало ему сделаться таким, каким он был? Ничто. Поэтому никто из бедных пусть не падает духом, никто из простолюдинов пусть не унывает, никто из уничиженных пусть не сетует, но только те, которые имеют душу расслабленную и ум обессилевший. Одно только бывает препятствием к добродетели – порочность души и расслабление ума, а кроме того ничто другое. Это видно из примера блаженного (апостола), собравшего нас ныне. Как ему нисколько не повредило вышеуказанное, так напротив язычникам не принесло никакой пользы ни красноречие, ни обилие богатства, ни знатность рода, ни величие славы, ни власть. Что говорить о людях? Или лучше, для чего долго держать речь о земле, когда можно нам сказать о вышних силах, началах, властях и миродержителях тьмы века сего? Какую пользу принесло им то, что они получили такое естество? Не явятся ли все эти силы, чтобы быть судимыми Павлом и подобными ему? "Разве не знаете, говорит он, что мы будем судить ангелов, не тем ли более [дела] житейские?" (1Кор.6:3). Итак, не будем печалиться ни о чем другом, кроме одного только порока, и не будем веселиться и радоваться ничему другому, кроме одной только добродетели. Если мы будем ревностно упражняться в ней, то ничто не воспрепятствует нам сделатъся подобными Павлу. И он сделался таким не только по благодати, но и по собственной ревности, и по благодати потому, что был ревностен. С избытком было в нем то и другое – и дарования Божии сообщены были ему, и собственное расположение было в нем. Хочешь ли знать дарования Божии? Одежд Павла боялись бесы. Но я не удивляюсь этому, равно как и тому, что тень Петра прогоняла болезни, удивляюсь же тому, что он явился делающим дивное еще до получения благодати, с самого порога и с самого начала; еще не имея такой силы, и не получив рукоположения, он воспламенился такой ревностью ко Христу, что восстановил против себя весь народ иудейский. Видя себя в такой опасности, что даже стали стеречь город (Деян.9:24-25; 2Кор.11:32), он спустился по стене в корзине и удалился; но и затем не впал в беспечность, в робость и страх, а возымел от этого еще большую ревность, и благоразумно устраняясь от опасностей, не устраняясь однакож ни от какого подвига проповеди, но взяв опять крест, последовал, хотя и имел перед собой пример Стефана и видел, что иудеи всего больше против него дышат ненавистью и желают пожрать самую плоть его. Таким образом он не подвергал себя безрассудно опасностям, а с другой стороны, убегая их, не оставался недеятелъным. Он весьма любил настоящую жизнь по причине пользы, происходящей от нее, но и весьма презирал ее по любомудрию, до которого достиг он через это презрение, или по сильному желанию отойти к Иисусу. И вот что всегда я говорю о нем, и никогда не перестану говорить: никто, впадая в противоположные обстоятельства, не обращал так в пользу и тех и других; никто столько не любил настоящей жизни даже из тех, которые сильно любят свою душу, и никто столько не презирал ее даже из тех, которые насильственно убивают себя. Так он был чист от всякого пожелания и не пристращался ни к чему настоящему, но всегда соглашал свое желание с волей Божией; иногда говорил, что жизнь необходимее союза и общения со Христом, а иногда считал ее столь тяжкой и невыносимой, что воздыхал и стремился к отрешению от нее. Он желал только того, что приносило ему пользу по Боге, хотя иногда это и было противоположно прежним его действиям. Он был неодинаков и разнообразен, не из лицемерия, – да не будет, – но был всем, чего требовала польза проповеди и спасение людей, подражая в этом своему Господу. И Бог ведь являлся и человеком, когда надлежало быть этому, и в огне, когда требовали этого обстоятельства, – (являлся) то в образе вооруженного воина, то в виде старца, то в ветре, то как путник, то как настоящий человек, при чем не отказался даже умереть. Когда я говорю: этому надлежало быть, то пусть никто не считает сказанного необходимостью (для Бога), но только делом Его человеколюбия. Иногда Он восседал на престоле, а иногда на херувимах: но все это делал по целям домостроительства, – почему и говорил через пророка: "и умножал видения, и чрез пророков употреблял притчи" (Ос. 12: 10). Так и Павел, подражая своему Господу, не подлежит осуждению за то, что он являлся то как иудей, то как незнающий закона; то соблюдал закон, то пренебрегал законом; иногда дорожил настоящей жизнью, иногда презирал ее; то просил денег, то отвергал и предлагаемые; приносил жертвы и остригался – и снова проклинал делающих то же; то совершал обрезание, то отвергал обрезание. Эти действия были противоположны, но мысль и намерение, с какими это делалось, были весьма последовательны и согласны между собой.

Одного искал он – спасения слушавших и видевших. Поэтому-то именно он то превозносит закон, то отвергает его, так как он был неодинаков и разнообразен не только в делах, но и словах, – не переменяя мысли и не делаясь то тем, то другим, но оставаясь тем, чем был, и приспособляя каждое слово свое к данным обстоятельствам. Не порицай же его за это, а напротив за это самое особенно прославляй его и увенчай. Так и врача, когда видишь, как он то прижигает, то делает припарки, то употребляет железо, то лекарство, иногда лишает пищи и питья, а иногда дозволяет больному вполне насыщаться ими, иногда окутывает его со всех сторон, а иногда приказывает этому же самому больному, когда он согрелся, выпить целый сосуд холодной воды, – ты не будешь осуждать за разнообразие и постоянную перемену средств, напротив, тогда-то особенно и будешь хвалить искусство, видя, как то самое, что нам кажется противным и вредным, он употребляет с уверенностью и предлагает безопасно. Так действует человек искусный. Если же мы одобряем врача за его противоположные действия, то гораздо более должно прославлять душу Павла, которая так приспособлялась к страждущим, потому что страждущие душой не меньше больных телом нуждаются в искусстве и разнообразных пособиях, и если прямо приступить к ним, то потеряется всякая надежда на их спасение. И что удивительного, если так поступают люди, когда Бог всемогущий употребляет такой же способ врачевания и не всегда прямо беседует с нами? Так как Он желает, чтобы мы были добрыми по своей воле, а не по принуждению и насилию, то нужно было и для Него разнообразие действий, не по Его бессилию, – да не будет, – а по нашей немощи. Для Него достаточно только сделать мановение, или – вернее – только захотеть, чтобы сделать все, чего Он ни захочет; а мы, однажды сделавшись властными над самими собой, не соглашаемся во всем покоряться Ему. Таким образом, если бы Он стал влечь нас против воли, то отнял бы то, что Сам даровал, т. е. свободу произволения. Посему, чтобы этого не случилось, необходимы для Него многие способы действования. Это сказано нами не просто, а в виду разнообразных и мудрых действий блаженного Павла. Так, когда ты видишь его избегающим опасностей, то удивляйся ему столько же, сколько и тогда, когда видишь его идущим на них; как последнее – знак его мужества, так первое – мудрости. Когда видишь его говорящим о себе высоко, удивляйся столько же, сколько и тогда, когда видишь его уничижающим себя; как последнее – знак смиренномудрия, так первое – великодушия. Когда видишь его хвалящимся, удивляйся столько же, сколько и тогда, когда видишь его отвергающим от себя похвалу; последнее – знак нрава негордого, а первое – любвеобильного и человеколюбивого, потому что он поступал так, устрояя спасение многих, почему и говорил: "Если мы выходим из себя, то для Бога; если же скромны, то для вас" (2Кор.5:13). Подлинно, никто другой не имел столько поводов к гордости, и однако никто другой не был так чист от надменности. Посмотри: "знание надмевает" (1Кор.8:1), и это все мы можем сказать вместе с Павлом. И в нем было столько разума, сколько ни в ком из людей, когда-либо существовавших, однако он не превозносится им, но и в этом самом уничижает себя. Так он говорит: "отчасти знаем, и отчасти пророчествуем" (1Кор.13:9); и еще: "Братия, я не почитаю себя достигшим" (Флп.3:13); и еще: "Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает" (1Кор.8:2). Пост также надмевает; это показывает фарисей, который говорил: "пощусь два раза в неделю" (Лк.18:12). А Павел не только постясь, но и претерпевая голод, называл себя извергом (1Кор.15:8). Что говорить о посте и разуме, когда у него были такие и столь частые беседы с Богом, каких не имел никто ни из пророков, ни из апостолов, и однако поэтому он смирялся еще более? Не говори мне о беседах написанных, – о большей части их он умолчал: не о всех сказал, чтобы не приписать самому себе великой славы, и не о всех умолчал, чтобы не разверзлись уста лжеапостолов. Ничего не делал он спроста, но все по справедливой и основательной причине, и с такой мудростью совершал противоположные дела, что во всем оказывается достойным одинаковых похвал. Говоря это, вот что я разумею: великое благо – не говорить о себе ничего великого; но Павел делал и это так благовременно, что заслуживает похвал больше тогда, когда сказал, нежели когда бы молчал, и если бы он не сделал этого, то заслуживал бы осуждения больше. нежели те, которые безвременно хвалят себя, потому что, если бы он не хвалился, то погубил бы и предал все, и возвысил бы дела врагов. Так он умел всегда пользоваться временем, делать и запрещенное с правой мыслью и с такой пользой, что заслуживает за это похвалы не меньше, чем и за исполнение предписанного. Подлинно, Павел, хвалясь, заслужил больше одобрения, нежели иной – скрывая свои добрые дела, так как никто из скрывавших свои дела не совершил столько добрых дел, сколько он, говоривший о своих. И то здесь еще удивительнее, что он не только говорил о них, но и говорил столько, сколько было нужно. Когда обстоятельства предоставляли ему великую свободу говорить о себе, он не полъзовался ей неумеренно, а знал, до какого предела нужно было дойти. И этим он не ограничился., но чтобы не соблазнить других и не расположить их к самохвальству, он называет себя за то безумным, потому что сам делал это по требованию нужды. Могло случиться, что другие, взирая на него, стали бы понапрасну и неразумно пользоваться его примером, – как бывает часто с врачами, когда один благовременно употребляет какое-нибудь лекарство, а другой, употребляя то же безвременно, причиняет вред, и отнимает силу у лекарства. Чтобы не случилось этого и здесь, смотри, какую употребляет он предосторожность, намереваясь хвалить себя: он не однажды и не дважды, но многократно уклоняется: "О, если бы вы, говорит, несколько были снисходительны к моему неразумию!" (2Кор.11:1); и еще: "что скажу, то скажу не в Господе, но как бы в неразумии: А если кто смеет [хвалиться] чем-либо, то (скажу по неразумию) смею и я" (2Кор.11:17,21). Сказав это, он не ограничился тем, но, намереваясь опять приступить к похвалам (себе), скрывает себя и говорит: "знаю человека", и еще: "Таким могу хвалиться; собою же не похвалюсь" (2Кор.12:2,5), и после всего этого: "я дошел, говорит, до неразумия; вы меня принудили" (2Кор.12:11). Итак, кто столь безрассуден и крайне бесчувствен, что видя, как этот святой, даже при требовании такой необходимости, медлит и уклоняется говорить о себе что-нибудь великое, – подобно коню, который, подбегая к оврагу, постоянно отскакивает назад, – хотя бы и намереваясь совершить великое дело, не станет всеми силами избегать похвалы себе и только по требованию обстоятельств прибегнет к этому? Хочешь ли, я представлю тебе в нем нечто и другое подобное? Поистине, удивительно и то, что он не считал достаточным свидетельства совести, но и нас учил, как должен каждый приступать к этому, не сам только оправдываясь требованием обстоятельств, но и других научая – не избегать похвалы в случае нужды, а с другой стороны не прибегать к ней безвременно. В самом деле, теми словами, которые он сказал, он как бы выразил следующее: великое зло говорить о себе что-нибудь великое и дивное; признак крайнего безумия, возлюбленный, величать себя похвалами без всякой нужды и нужды настоятельной; это не значит говорить по Господу, а больше служит знаком глупости и лишает нас всякой награды за многие подвиги и труды. Все это и больше того Павел говорил всем, когда оправдывался (в похвалах себе) и в случае необходимости. Но еще важнее то, что он, и в случае необходимости, не все высказывал, но умалчивал о большем и важнейшем. "ибо я приду", - говорил он, - "к видениям и откровениям Господним; но я удерживаюсь, чтобы кто не подумал о мне более, нежели сколько во мне видит или слышит от меня" (2Кор.12:1,6). Этими словами он научает всех, чтобы мы, даже в случае необходимости, высказывали не все, что сознаем за собой, а только то, что полезно для слушателей.

Так поступал и Самуил; и об этом святом упомянуть не излишне, так как и его похвалы служат в нашу пользу; он также некогда хвалил себя и высказывал свои добрые дела. Но какие? Те, которые знать полезно было слушателям. Он не распространялся ни о целомудрии, ни о смиренномудрии, ни о непамятозлобии, но о чем? О том, что особенно нужно было знать царствовавшему в то время, – о справедливости и о том, чтобы иметь руки чистые от даров (1Цар.12:3). Также Давид, когда хвалился, то хвалился тем, чем мог исправить слушателя; и он не говорил о какой-нибудь другой своей добродетели, но указал на медведя и льва (1Цар.17:34), и ничего более, потому что говорить о себе больше надлежащего свойственно человеку честолюбивому и тщеславному, а говорить то, что может быть необходимым для настоящей пользы, свойственно человеколюбивому и имеющему в виду пользу многих. То же делал и Павел. На него клеветали, будто он не истинный апостол и не имеет никакой силы. Поэтому необходимо было обратиться к тому, что особенно доказывало его достоинство. Видишь ли, чем он научал слушателя не хвалиться напрасно? Во-первых, объяснением того, что он делал это по необходимости; во-вторых, тем, что называл себя даже безумным и выставлял много оправданий; в-третьих, тем, что не все высказывал, но о большем умалчивал да и то, когда требовала необходимость; в-четвертых тем, что говорил от другого лица, Сказав: "знаю человека" (2Кор.12:2); в-пятых, тем, что выставлял на вид не всю какую-нибудь добродетель, а ту сторону ее, которая особенно была нужна для настоящего случая. И не только тогда, когда хвалил себя, но и когда укорял других, он был таков. Хотя и запрещено укорять брата, но Павел и это делал так пристойно, что заслужил похвалу больше одобряющих. Так, галатов он называет несмысленными и раз и два (Гал.3:1,3), и критян – утробами праздными и злыми зверями (Тит.1:12); однако и за это он прославляется, потому что он преподал нам правило и закон – не поблажать людям, небрегущим о Боге, но обращать к ним речь обличительную. И всему у него есть мера; потому-то он достоин похвалы за все, что ни делал и ни говорил: укоряет ли он, или хвалит, отвращается ли от кого, или заботится, превозносит ли себя, или уничижает, хвалится, или смиряется. И что тебе удивляться, если укоризна и порицание доставляют похвалу, когда доставляло похвалу и убийство, и обман, и хитрость, как в ветхом, так и в новом завете? Итак, исследовав все это тщательно, будем и удивляться Павлу, и прославлять Бога, и сами так пользоваться его (примером), чтобы достигнуть вечных благ, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ШЕСТАЯ

Опровержение некоторых укоров, делаемых св. апостолу Павлу за то, что он в некоторых случаях боялся ударов и смерти; иногда позволял себе произносить проклятия и наносить оскорбления. – Все это не только не унижает великого апостола, а содействует возвышению его славы.

Желаете ли сегодня, возлюбленные, чтобы мы, оставив великие и дивные дела Павла, представили то, что некоторым кажется заслуживающим некоторого порицания? Мы увидим, что и последнее не меньше первых делает его славным и великим. Что же в нем заслуживает порицания? Видели некогда, говорят, как он страшился побоев. Действительно видели, когда били его ремнями, и не только тогда, но и в другом месте, у порфиропродательницы, когда он даже защищался пред теми, которые хотели вывести его; поступая так, он имел не иную какую-нибудь цель, как доставить себе безопасность, и чтобы опять не подвергнуться тому же. Что же скажем мы? То, что ничто не показывает его так великим и дивным, как это сказанное, потому что имея как будто такую душу, не дерзкую и не отчаянную, и тело, столь чувствительное к ударам и трепещущее побоев, он не менее бестелесных сил презирал все, кажущееся страшным, когда требовало этого время. Итак, когда ты видишь его перед ударами предающимся. страху, то припомни те слова, которыми он превзошел небеса и соревновал ангелам: "Кто отлучит нас, говорил он, от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или опасность, или меч?" (Рим.8:35)? Припомни те слова, которыми он выражает ничтожество подобных бедствий: "Ибо кратковременное, говорит, легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое" (2Кор.4:17-18). Присовокупи к тому ежедневные скорби, смерти каждый день, и, представив это, удивляйся Павлу, и сам не предавайся отчаянию. Эта самая видимая слабость природы служит величайшим доказательством его добродетели, когда он оказался таким, не быв чуждым многих нужд. Так как чрезмерность опасностей могла многим внушить мнение и, может быть, расположила бы подозревать, будто он был выше людей и потому сделался таким, то и попущено было ему страдать, дабы ты знал, что по природе ои был один из многих, а по ревности стал не только выше многих, но и одним из ангелов. С такой душой и с таким телом он переносил тысячи смертей и презирал настоящее и будущее, почему и произнес эти великие и для многих невероятные слова: "я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти" (Рим.9:3). Возможно в самом деле, если только мы захотим, победить всякую природную немощь силой хотения, и нет ни одной из заповедей Христовых, которой невозможно было бы исполнить людям, потому что если мы окажем такую ревность, какую можем иметь, то и Бог подаст нам великую помощь, и таким образом мы останемся непобедимы для всех случающихся бедствий. Не страх побоев достоин осуждения, а совершение из-за страха побоев чего-нибудь недостойного благочестия, так что боязнь побоев делает непобедимого в подвигах более достойным удивления, сравнительно с тем, кто не боится их. Чрез это более просиявает сила хотения, потому что страшиться побоев свойственно природе, а не делать ничего непристойного из боязни побоев свойственно воле, исправляющей этот недостаток природы и преодолевающей немощь ее. Так и скорбеть не предосудительно, но предосудительно от скорби говорить илн делать что-нибудь неугодное Богу. Если бы я сказал, что Павел не был человеком, то ты справедливо мог бы указать мне на недостатки его природы, чтобы этим обличить мою речь; если же я говорю и утверждаю, что он был человек и ничем не выше нас по природе, но сделался выше по воле, то напрасно ты представляешь мне это, или – лучше – не напрасно, а в пользу Павла. В самом деле, этим ты показываешь, каков он был, если, имея такую природу, мог совершать то, что выше природы; и не только его превозносишь, но и заграждаешь уста нерадивым, не позволяя им ссылаться на насилие природы, а направляя их к упражнению воли.

Но, скажут, (Павел) страшился некогда смерти? Так; но и это зависело от природы; и однако тот самый, который боялся смерти, говорил: "Ибо мы, находясь в этой хижине[1], воздыхаем под бременем" (2Кор.5:4); и еще: "мы сами в себе стенаем" (Рим.8:23). Видишь ли, как он противопоставлял природной немощи силу воли? Так и многие мученики, будучи ведомы на смерть, часто бледнели и исполнялись страха и трепета; но потому особенно они и удивительны, что; страшась смерти, не избегали смерти ради Иисуса. Так и Павел, боясь смерти, не отказывается даже от геенны из любви к Иисусу, и, страшась кончины, желает отрешиться (от тела). И не один он был таков, но и верховный из апостолов, часто говоривший, что он готов отдать душу, весьма страшился смерти. Послушай, что об этом говорит ему Христос: "а когда состаришься, препояшут тебя, и поведут, куда не хочешь" (Ин.21:18), выражая немощь природы, не воли. Природа оказывает свое действие (над нами) и против нашей воли, и преодолеть ее немощи невозможно даже и весьма желающему и старающемуся об этом; но отсюда мы не получаем никакого вреда, а еще делаемся более удивительными. Что за вина – бояться смерти? и не похвально ли – страшась смерти, не делать из страха ничего недостойного свободного человека? Не в том вина, чтобы иметь природу с недостатками, а в том, чтобы раболепствовать этим недостаткам, так что побеждающий немощь ее силой воли велик и достоин удивления: этим он показывает, какова сила воли, и заграждает уста тем, которые говорят: для чего мы не сотворены добрыми по природе? Какое различие – быть таким по природе. или по воле? И последнее не лучше ли первого? Во столько лучше, сколько доставляет венцов и светлой славы. Но действие природы твердо? А если ты постараешься иметь мужественную волю, то последняя будет тверже первой. Разве ты не видишь в телах мучеников, рассекаемых мечами, как природа уступала железу, а воля не уступала ему и не посрамлялась? Не видишь ли, скажи мне, в Аврааме, как воля победила природу, когда ему повелено было принести в жертву сына, и как первая явилась могущественнее последней? Не видишь ли, как то же самое случилось с тремя отроками? Не слышишь ли и мирскую пословицу, которая говорит, что воля от привычки делается второй природой? А я сказал бы, что и первой, как видно из вышесказанного. Видишь ли, что можно иметь и свойственную природе крепость, если воля будет мужественна и бодра, и что большей заслуживает похвалы тот, кто избрал и захотел быть, а не по принуждению стал добрым? Это – добро по преимуществу. Посему, когда Павел говорит: "умерщвляю тело мое и порабощаю" (1Кор.9:27), тогда особенно я восхваляю его, видя, что он не без труда исполнял добродетели, и потому легкость (этого дела) у него не может служить предлогом к лености для живущих после него. И когда еще он говорит: "я распят для мира" (Гал.6:14), то я увенчиваю его волю. Возможно, подлинно возможно ревности воли соперничать с силой природы. Если мы представим (Павла), этот самый столб добродетели, то найдем, что добру, приобретенному им по воле, он старался сообщить крепость природы. Так, он чувствовал боль, когда подвергался ударам, но презирал их не менее бесплотных сил, не чувствующих боли, так что от него можно было слышать слова, которые заставляют думать, что он был даже не нашей природы. Именно, когда он говорит: "для меня мир распят, и я для мира" (Гал.6:14), и еще: "и уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.2:20), то что иное можно сказать, как не то, что он отрешился от самого тела? Что же значат слова его: "дано мне жало в плоть, ангел сатаны" (2Кор.12:7)? Это не что иное, как указание на то, что такое страдание ограничивалось телом его, не потому, будто оно не простиралось внутрь, а потому, что силой воли Павел отклонял и прогонял его. А что значит, когда он говорит много другого, более удивительного, когда радуется среди бичеваний и хвалится узами? Что же иное мог бы этим сказать, как не то, о чем я сказал, т. е. что слова: "усмиряю и порабощаю тело мое, и боюсь, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным" (1Кор.9:27), показывают немощь природы, а предыдущие, приведенные мной, – превосходство воли?

То и другое сказано для того, чтобы ты за величие не приписал ему другой природы и сам не стал отчаиваться, а за уничижение не укорял святой души, но чтобы и чрез это также, бросив отчаяние, предался лучшим надеждам. Потому-то он указывает и на благодать Божию с преизбытком, или – лучше – не с преизбытком, но с благой мыслью, чтобы ты ничего не считал принадлежащим себе, а о своей ревности говорит для того, чтобы ты, возложив все на Бога, не предался сну и нерадению. У Павла ты найдешь всему меры и правила, тщательно определенные. Но, скажут, он порицал некогда медника Александра. Что же? Это были слова не гнева, но скорби об истине: он скорбел не о себе, а о том, что медник противился проповеди. "ибо он сильно противился", говорит, не мне, но "нашим словам" (2Тим.4:15), – так что это порицание не только показывало любовь его к истине, но и служило утешением для учеников. Так как все могли соблазняться, если бы противники истины ничего не терпели, то он и говорит это. А некогда он молил Бога против некоторых других, говоря: "ибо праведно пред Богом – оскорбляющим вас воздать скорбью" (2Фес.1:6)? Но он не желал наказания им, – да не будет, – а старался утешить оскорбляемых; поэтому и прибавил: "а вам оскорбляемым отрадою" (ст.7). Когда он сам терпел что-нибудь неприятное, то, послушай, как любомудрствовал и воздавал противникам: "злословят нас, говорит, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим" (1Кор.4:12-13). Если же сказанное или сделанное им за других ты припишешь гневу, то можешь сказать, что он по гневу ослепил и укорил и Елиму, что также и Петр по гневу поразил смертью Ананию и Сапфиру. Но никто не будет так неразумен и бессмыслен, чтобы сказать это. Мы находим и многое другое в словах и действиях Павла; что кажется тяжелым; но это в особенности и показывает кротость его. Так, когда он предает сатане Коринфского блудника, то делает это из великой любви и доброго расположения, как видно из второго послания. Когда он угрожает иудеям и говорит: "приближается на них гнев до конца" (1Фес.2:16), то делает это не потому, будто был исполнен гнева, – ты ведь слышишь, как он непрестанно молится за них, – но потому, что желал устрашить их и сделать благоразумнейшими. Но, скажут, он оскорбил первосвященника, сказав: "Бог будет бить тебя, стена подбеленная" (Деян.23:3). Мы знаем, что некоторые в оправдание этого говорят, что эти слова были пророчеством; я не осуждаю говорящих это, потому что действительно это исполнилось и так умер первосвященник. Если же какой-нибудь упорнейший противник станет противоречить и, разбирая дело с излишней точностью, возразит: если это было пророчество, то для чего (Павел) извинялся, говоря, "я не знал, что он первосвященник" (ст.5), – то мы скажем: для того, чтобы других вразумить и научить обращаться с начальниками почтительно, как поступал и Христос. Он, высказав о книжниках и фарисеях много такого, что говорилось и не говорилось о них, замечает: "на Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, делайте" (Мф.23:2-3).

Так точно и Павел здесь сохранил и достоинство (первосвященника), и вместе предсказал будущее. Если же он отверг Иоанна (Деян.15:38), то и это сделал достойно своего попечения о проповеди. Кто принял такое служение, тот не должен быть ни медленным, ни беспечным, а мужественным и твердым, не должен и касаться этого прекрасного дела, если он не намерен тысячекратно подвергать свою жизнь смерти и опасностям, как и Сам говорит Христос: "если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною" (Мф.16:24). А кто не имеет такого расположения, тот губит и многих других, и гораздо полезнее было бы ему оставаться в покое с самим собой, нежели выставляться на вид и принимать бремя. превосходящее его силы; иначе он погубит и себя и вверенных ему. Как, в самом деле, не безрассудно, если в то время как никто, не зная искусства кормчего и борьбы с волнами, не решается сесть при руле, хотя бы тысячи принуждали его, – идущему на проповедь приниматься за это дело без подготовки и как случится, и неосмотрительно брать на себя дело, угрожающее тысячей смертей? Подлинно, ни кормчему, ни борцу с зверями, ни решающемуся на единоборство, ни кому-нибудь другому не нужно иметь души, столь готовой на смерть и истязания, сколько тому, кто принимает на себя дело проповеди. Здесь и опасности больше, и противники свирепее, и такого рода смерть, и цель поставлена не маловажная: небо назначено в награду, геенна в наказание грешникам, и погибель души и спасение. Такая готовность необходима не только для принимающего на себя дело проповеди, но и для всякого верующего, потому что всем заповедуется взять крест и следовать (Христу): если же – всем, то гораздо более учителям и пастырям, из которых был тогда и Иоанн, называемый Марком. Поэтому он справедливо был отвергнут, так как, поставив себя впереди войска, он стоял весьма не мужественно; потому Павел и отверг его, чтобы его нетвердость не остановила его собственного сильного стремления. Если же Лука говорит, что между ними произошло"огорчение" (Деян.15:39), то не ставь им этого в укоризну. Не сердиться есть зло, а сердиться неразумно и без всякой причины: "несправедливый гнев, говорит Премудрый, не может быть оправдан" (Сир.1:22), не просто ярость, но – неправедная. И Христос говорит: "гневающийся на брата своего напрасно" (Мф.5:22), а не просто – "гневающийся". И пророк говорит: "гневаясь, и не согрешайте" (Пс.4:5). Если бы не следовало обнаруживать этого душевного движения, даже по требованию обстоятельств, то напрасно и без цели оно было бы прирождено нам; но ведь не напрасно. Творец внедрил его в нас для исправления грешников, возбуждения ленивой и беспечной души, для пробуждения спящего и предавшегося расслаблению; как острота в железном оружии, так сила гнева внедрена в нашей душе, чтобы мы пользовались им надлежащим образом. Поэтому и Павел часто пользовался им, и во гневе своем был вожделеннее говорящих кротко, делая все в надлежащее время для пользы проповеди. Ведь кротость не вообще хороша, но тогда, когда этого требует время; а без этого и она бывает слабостью, и гнев дерзостью. Все это говорил я не в оправдание Павла: он не нуждается в нашей речи, так как "ему похвала не от человека, но от Бога" (Рим.2:29), – но чтобы научить слушателей пользоваться всем по надлежащему, как я сказал выше. Таким образом мы будем в состоянии отовсюду извлекать пользу, и с большим богатством достигнуть безмятежной пристани, и удостоиться нетленных венцов, которых да сподобимся все мы благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

[1] В оригинале, и в слав.Н.З.: "в теле", но в гр.Н.З., как и в русс.: εν το σκηνει = в хижине – и.И.

БЕСЕДА СЕДЬМАЯ

При всем величии добродетелей св. апостола Павла, мы все можем достигать их, потому что и он был подобострастный нам человек. – Ревность и уверенность, которые он внушал своим ученикам и которые тем более возрастали, чем сильнее ему препятствовали, заключая его в узы. – Все препятствия и стеснения содействовали только большему успеху его проповеди.

Когда несущие царские знамена входят в города при звуках трубы и в сопровождении многих воинов, тогда обыкновенно весь народ стекается, чтобы послушать звуков и посмотреть на знамя высоко несомое и на мужество несущего. Так как и Павел сегодня входит, не в город, а во вселенную, то соберемся и мы все. Он несет знамя не земного царя, но крест вышнего Христа, и ему предшествуют не люди, но ангелы, как в честь несомого, так и для безопасности несущего.

В самом деле, если устрояющим собственную жизнь и не делающим ничего для общества, от Господа всем дарованы ангелы хранители, как некто говорит: "ангел, избавляющий меня" от юности моей (Быт.48:16), – то гораздо более тем, которым вверена вселенная и которые носят такое бремя даров, присущи вышние силы. У людей мирских удостоившиеся вышеуказанной чести облекаются в одежды, надевают на шею золотое украшение и во всех отношениях бывают блистательными; а этот, облекшись (оковами вместо золота, несет крест; этот испытывает гонения; этот терпит бичевания и голод. Но не скорби, возлюбленный; это украшение гораздо лучше и блистательнее того и угодно Богу, почему Павел, нося его, и не утомлялся. Подлинно удивительно, что с узами, бичеваниями и ранами он был славнее носящих пурпур и диадему. А что он был славнее, и что эти слова не пустой звук, это доказали его одежды. Если бы ты положил на больного тысячу диадем и столько же порфир, то не мог бы прекратить ни малейшей доли пламени; а его полотенца, приложенные к телам страждущих, прогоняли всякую болезнь. Это и естественно: если разбойники, видя то знамя, не осмеливаются приступить, но убегают без оглядки, то тем больше болезни и бесы, видя это знамение, обращаются в бегство. Носил же (его Павел) не с тем, чтобы только самому одному нести его, но чтобы всех сделать такими же и научить нести его. Поэтому он и говорил: "подражайте мне, по образу, какой имеете в нас" (Флп. 3:17); и еще: "что слышали и видели во мне, то исполняйте" (Флп.4:9); и еще: "вам дано не только веровать в Него, но и страдать за Него" (Флп.1:29). Достоинства настоящей жизни тогда имеют большую важность, когда они соединяются только в одном человеке; а в отношении к духовным бывает напротив: тогда особенно блестят эти почести, тогда многие делаются участниками достоинства, когда участвующий не один, но многие вместе с ним пользуются одним и тем же.

Вот ты видишь, что все христиане знаменоносцы и каждый носит имя Христово перед народами и царями; а Павел – и в виду геенны и в виду мучения. Но последнего он не сказал, потому что все не могли вынести (этого). Видишь ли, к какой добродетели способно наше естество: почтеннее человека нет ничего, хотя он и остается смертным? В самом деле, на что мог бы ты указать мне больше его? На что равное? Каким ангелам и архангелам не равен тот, кто сказал такое изречение? Если он, находясь в смертном и тленном теле, отдавал за Христа все, что было у него, и даже чего не было, – отдавал же он и настоящее, и будущее, и высоту, и глубину, и иную тварь, – то, если бы он был бестелесен по естеству, чего не сказал бы он, чего не сделал бы? Так и ангелам я удивляюсь потому, что они удостоились такой чести, а не потому, что они бестелесны, – и диавол ведь бестелесен и невидим, однако он несчастнее всех, так как оскорбил Создателя Бога. Отсюда и людей мы называем несчастными не тогда, когда видим их облеченными телом, но когда они пользуются им не надлежащим образом. И Павел был облечен телом. Отчего же он стал таким? И сам от себя, и от Бога, и потому от Бога, что сам от себя, – так как Бог не лицеприятен. Если же скажешь: как возможно подражать таким мужам? то послушай, что говорит он: "будьте подражателями мне, как я Христу" (1Кор.11:1). Он был подражателем Христу, а ты не можешь – и подобному себе рабу? Он соревновал Господу, а ты не можешь – и подобному себе служителю? Какое же ты будешь иметь оправдание? А как, скажешь, он подражал Христу? Это можешь видеть с самого начала и вступления его (в христианскую церковь). Он из священных вод (крещения) вышел с таким пламенем, что не ожидал себе учителя, не ожидал Петра, не ходил к Иакову, ни к кому-нибудь другому, но, движимый ревностью, так воспламенил (своей проповедью) город, что против него поднялась жестокая война. Когда он был еще иудеем, то делал больше своего звания, связывая (христиан), отводя (в темницы), выводя пред народ. Так и Моисей, не быв еще никем поставлен, защищал своих единоплеменников от несправедливости иноплеменников.

Это – знак мужественной души и благородного сердца, не могущего безмолвно переносить несчастья других, хотя бы никто не поставлял на то. А что Моисей справедливо стремился к власти, это показал Бог, поставив его на то впоследствии, как поступил Он и с Павлом. А что и последний хорошо сделал, приступив тогда к проповеди и учению, это показал Бог, вскоре возведши его в звание учителя. Если бы они стремились к делам для своей чести и власти и для угождения себе самим, то справедливо заслуживали бы осуждение; но так как они возлюбили опасности и искали смерти, чтобы спасти всех других, то кто будет так жалок, чтобы обвинять их за такую ревность? А что они делали это из любви к спасению погибающих, это показало и определение Божие, показала и погибель тех, которые нечестиво желали этой чести. Стремились некогда и другие к чести и власти, но все погибли, одни быв сожжены огнем, другие быв поглощены разверзшейся землей, – потому что они делали это не для руководительства (другими), а по властолюбию. Покушался (священнодействовать) и Озия, но стал прокаженным (2Пар.26:16-20); покушался и Симон, но был осужден и подвергся крайней опасности (Деян.8); решился и Павел, и был увенчан не священством и почестями, но служением, трудами и опасностями. И так как он решился на это по великой ревности и усердию, за то он и прославляется и с самого начала сделался знаменитым. Как поставленный начальник, если не надлежащим образом исполняет свое дело, заслуживает большого наказания, так тот, кто хотя не поставлен, но исправляет надлежащим образом, не говорю – дела священства, но дела попечения о многих, достоин всякой чести. Так и Павел, сильнейший огня, ни одного дня не провел покое, но как только вышел из священного источника вод, возжег в себе великий пламень, и не обратил внимания ни на опасности, ни на насмешки и посрамление со стороны иудеев, ни на их неверие, и ни на что другое подобное, но, получив другое зрение, зрение любви, и другой разум, устремился с великой силой, как бы какой поток, ниспровергая все иудейское и доказывая Писаниями, что Иисус есть Христос. Еще не было в нем многих даров благодати, еще не был он удостоен такого Духа, и однако тотчас стал пламенеть и делать все до пожертвования своей душой; так он поступал во всем, точно вознаграждая за прошедшее время, и старался броситься в то место битвы, которое изобиловало опасностями и страхом.

Но, будучи столь смелым, стремительным, и дыша огнем, он с другой стороны был столь кроток и послушен учителям. что не противился им при таком порыве своей ревности. Так, они сказали ему, пламеневшему тогда и доходившему до исступления, что ему должно идти в Тарс и Кесарию, и он не противоречил; сказали, что ему должно спуститься по стене, и он согласился; посоветовали остричься, и он не воспротивился, сказали, чтобы он не выходил на зрелище, и он послушался. Так он во всем имел в виду одну полъзу верующих, мир и согласие, и всегда сохранял себя для проповеди. Поэтому, когда ты слышишь, что он посылает к тысяченачальнику племянника, желая избавиться от опасностей, что он требует суда кесарева и спешит в Рим, то не думай, будто он делает это по робости. Кто воздыхал о том, что оставался в этой жизни, тот как не решился бы лучше быть со Христом? Кто презирал небо и пренебрегал ангелами для Христа, тот как мог желать благ настоящих? Для чего же он так поступал? Для того, чтобы продолжать проповедь и отойти отсюда с многими людьми, увенчав всех их. Подлинно, он боялся, чтобы ему не отойти отсюда бедным и не достигшим спасения многих, почему и говорил: "а оставаться во плоти нужнее для вас" (Флп.1:24). Поэтому же видя, что суд произнес выгодный для него приговор, что и Фест сказал*: "можно было бы освободить этого человека, если бы он не потребовал суда у кесаря" (Деян.26:32), и будучи связан и ведом вместе с множеством других узников, совершивших бесчисленные злодеяния, он не стыдился быть связанным вместе с ними, но еще заботился о всех, плывших с ним, не боясь за себя и зная, что сам был в безопасности. Переплывая такое море в узах, он радовался, как будто отправляясь для получения величайшей власти. Обращение города римлян представлялось ему не малой наградой. Между тем он не оставлял без внимания и бывших с ним на корабле, но вразумлял и их, рассказывая бывшее ему видение, из которого они узнали, что все плывшие с ним спасаются ради него. Это делал он не с тем, чтобы превознести себя, но чтобы расположить их к послушанию себе. Для того и Бог попустил взволноваться морю, чтобы всячески открылась Павлова благодать, и через непослушание ему и через послушание. Так, когда он советовал не плыть, и не послушались его, то опасность дошла до крайности; однако он и тогда не был жесток, но опять заботился о них, как отец о детях, и делал все для того, чтобы никто не погиб.

Прибыв в Рим, он и там с какой кротостью возвещает истину? С какой свободой заграждает уста непокорным? Впрочем и здесь он не останавливается, но и отсюда отправляется в Испанию. Так среди опасностей он делался смелее, и от них становился дерзновеннее, не только он один, но через него и ученики. Как тогда, когда они видели бы его ослабевающим и недеятельным, они, может быть, и упали бы духом; так точно, когда видели, что он делается мужественнейшим среди опасностей и умножавшихся гонений, они проповедовали с дерзновением. На это указывая, он говорил: "большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие" (Флп.1:14). Если военачальник бывает храбр не только тогда, когда поражает и убивает (врагов), но и когда сам получает раны, то он делает своих подчиненных смелее, и притом (достигает этого) в большей степени тогда, когда получает раны, нежели когда наносит раны. Когда они видят, что он облит кровью и изранен, и однако не отступает перед врагами, но стоит мужественно, потрясает копьем, бросает его в неприятелей, и не поддается страданиям, то и сами сражаются с большим рвением. Тоже было и с Павлом. Видя его связанным и проповедующим в темнице, подвергающимся бичеванию и обращающим бичующих, ученики его получали большее дерзновение. Посему, выражая это, он не сказал просто: "ободрившись", но прибавил: "начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово", т. е. братия стали смелыми теперь больше, нежели когда я был свободен от уз. Тогда и сам он исполнялся большего рвения, потому что тогда больше нападал на врагов; усиление гонений усиливало и смелость его и побуждало к большему дерзновению. Был он некогда заключен в темницу, и так просиял, что потряс ее основания, открыл двери, обратил к себе темничного стража, и едва не убедил судью, как тот говорил: "ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином" (Деян.26:28). Бросали в него также камни, а он обратил город, бросавший в него камни; призывали его на суд, то иудеи, то афиняне – и судьи делались его учениками, противники – послушными. Как огонь, попавши в различные вещества, более разгорается, и от подлагаемого вещества более усиливается, – так и язык Павла, к кому бы ни обращался, привлекал их к себе, и восстававшие на него, будучи уловляемы его речами, скоро делались пищей этому духовному огню, а через них проповедь опять возрастала и переходила к другим. Поэтому он и говорил: я в узах, "но для слова Божия нет уз" (2Тим.2:9). Его гнали, но это гонение имело последствием посольство учителей; и что сделали бы друзья и сообщники, то самое делали враги, не позволяя ему оставаться в одной стране, а своими кознями и гонениями препровождая всюду врача, так чтобы все могли слушать беседу его. Опять связывали его, и еще более возбуждали его ревность; преследовали учеников, и через это посылали учителя к тем, которые не имели его; препровождали в высшее судилище, и через это доставляли пользу большему городу. Поэтому-то иудеи с горестью говорили об апостолах: "что нам делать с этими людьми?" (Деян.4:16). Чем мы стесняем, говорят они, тем самым более усиливаем. Они предали Павла темничному стражу, чтобы стерег его тщательно, – а он был еще тщательнее связан Павлом; отправили его с узниками, чтобы он не убежал, – а он научил узников христианскому учению; отправили его морем, чтобы по неволе совершить путь скорее, – но случившееся кораблекрушение послужило поводом к наставлению плывших вместе с ним; угрожали бесчисленными наказаниями, чтобы заглушить проповедь, – но она еще более возрастала. И как о Господе говорили: убьем Его, да не "придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом" (Ин.11:48), а случилось противное, – так как именно потому, что убили Его, римляне взяли и народ их и город, и что считали препятствием, то сделалось пособием проповеди, – так и тогда, когда проповедовал Павел, что враги предпринимали для истребления учения, тем самым распространяли его и вознесли до неизреченной высоты. За все это возблагодарим виновника Бога, ублажим Павла, через которого это совершилось, и будем молиться, чтобы и нам сподобиться таких же благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу, со Святым Духом, слава во веки веков. Аминь.

  • В Деян.26:32: Агриппа Фесту.