Миссионерская и просветительская деятельность Н.И.Ильминского в Вятской губернии

На протяжении всей своей истории Вятская губерния была одним из самых этнически неоднородных регионов Российской империи. Наиболее крупным этносом, проживавшим на ее территории, был удмуртский (вотяки, как их в то время называли). Накануне 1917 г. численность вятских удмуртов достигала 440 тыс. Неудивительно, что миссионеры Русской православной церкви проявляли особый интерес к данному этносу, а также к христианизации татар, бесермян, черемисов (марийцев), мордвы и других народов.

Русская православная церковь активно занималась распространением своего вероучения. Активную поддержку оказывало ей государство, ибо в России, где процесс внутренней колонизации проходил в течение нескольких столетий, миссионерство стало существенным компонентом внутренней политики. Одной из важнейших задач была христианизация «инородцев». Христианские проповедники стремились воздействовать на все стороны духовной и материальной жизни «инородцев»: мировоззрение, традиции, обычаи, уклад жизни, занятия и формы отдыха, круг чтения и т. д. Эта деятельность имела как положительные, так и отрицательные последствия. И изучение миссионерской и просветительской деятельности Русской православной церкви является важной задачей исторической науки, и в частности истории педагогики.

Во второй половине XIX в. возникло миссионерское направление, которое различными своими составляющими опиралось на христианское вероучение, политику самодержавия и педагогику. Cвязано оно прежде всего с именем выдающегося ученого-ориенталиста, профессора Казанского духовной академии, одного из главных деятелей Казанского братства святителя Гурия – Николая Ивановича Ильминского (1822–1891).

Он был крупнейшим ученым своего времени, большим эрудитом и полиглотом (знал 28 языков). Им была разработана оригинальная система обучения, христианского воспитания и просвещения «инородцев» с использованием их родных языков. Эта система включала в себя первоначальное обучение на родном языке с одновременным, или несколько более поздним, подключением родных языков. Свое педагогическое кредо он в краткой форме сформулировал в письме к обер-прокурору Святейшего Синода К.П. Победоносцеву: «Наше оружие – инородческий язык, богослужения на нем, священники и учителя из инородцев»[1]. При этом Ильминский первейшей задачей школы считал воспитание. Причем воспитание в духе преданности престолу, патриотичности и приверженности «родным корням», то есть в полном соответствии с известной формулой министра народного просвещения графа С.С. Уварова «самодержавие, православие, народность».

Советские историки педагогики критиковали Ильминского за то, что в повседневной практике и педагогических сочинениях он неизменно выражал верноподданнические взгляды (в частности указывалось на то, что он отдавал явное предпочтение религиозному воспитанию детей в школе перед обучением). Его деятельность характеризовалась как «политика национального угнетения и русификации». Например, в «Очерках истории Удмуртской АССР» давались такие оценки деятельности Ильминского: «В Удмуртии русификаторская политика царизма в пореформенное время особенно наглядно проявилась в так называемой «просветительной» системе Н.И. Ильминского и в «Мултанском деле»; «крайний монархист Ильминский разработал и начал практически внедрять новый метод обрусения нерусского населения»; «русификаторскую систему «просвещения» Ильминского поддержала реакционная часть национальной интеллигенции»[2].

И лишь в период «перестройки» в печати стали появляться осторожные положительные оценки деятельности выдающегося просветителя. Так, авторы «Истории удмуртской советской литературы» отметили, что «педагогическая система Ильминского принесла немало пользы в развитии культуры удмуртов», но тут же и заклеймили эту систему за «реакционную устремленность»[3].

Ильминский действительно полагал, что школа должна обратить внимание прежде всего на утверждение религиозных и нравственных понятий учащихся и только затем, по выполнении этой первой и важнейшей задачи, стремиться к сообщению полезных знаний. Инородческие языки должны были применяться и при проведении православных богослужений. Он уделял большое внимание вопросу единства народного образования и религиозного воспитания и считал, что, предоставляя «инородцам» светские знания, надо одновременно укреплять их в вере.

Ильминский стремился направить  священников, обладавших, по его мнению, склонностью к педагогической деятельности, на работу с «инородцами». Он признавал, что среди них немало таких, кто отверг христианство и вернулся («отпал», как говорили тогда) в язычество, но у большинства, он был уверен, в душе «таится драгоценное сокровище: искренняя вера в Бога, религиозный страх, неиспорченное сердце, смиренное сознание своей духовной нищеты. Инородческое население – это, можно сказать, залежь, добрая почва, над которой стоит потрудиться в верной надежде на обильный плод»[4]. Для лучших вятских учителей и священнослужителей, таких как Н.Н. Блинов и И.А. Стефанов, работа в области народного образования всегда была исполнена высокого духовного значения.

Основной принцип педагогического учения Ильминского состоял в воспитании и обучении «инородцев» на их родном языке, включая преподавание Закона Божия и изучение основополагающих молитв в начальной школе. Он указывал: «Единственным и верным проводником идей в самую глубину сознания, в особенности на первых порах, служит родной язык. Русский язык для инородцев, сколько вы его не учите и какие продолжительные курсы не назначайте для этого, всегда останется для него чем-то внешним»[5]. Преподавание на родном языке, считал он, должно продолжаться до того момента, когда «малые сии» смогут в достаточной мере овладеть русским языком.

В связи с этим предполагалось начать переводческую и издательскую деятельность на их языках. В статье «Практические замечания о переводах и сочинениях на инородческих языках» Ильминский для «большей живости» предлагал «не писать сначала по-русски, а потом переводить, а сразу писать на инородческом языке»[6]. Переводческая комиссия была создана в Казани. Издательская деятельность сосредоточилась главным образом также в Казани – городе, который выступал в качестве своеобразного форпоста «инородческого» образования в силу того, что был центром самого крупного этноса Поволжья – татарского. В дальнейшем, в годы Первой мировой войны, благодаря усилиям замечательного педагога и миссионера П.П. Глезденева, газеты на удмуртском и марийском языках появились и в Вятке.

Ильминский с горечью отмечал недостатки в деле религиозного и светского образования «инородцев» Поволжья и Прикамья, которые вели к тому, что «инородческое население, даже крещеное, не знает, не понимает христианской веры, представляя ее в виде своего рода шаманства, да и вообще его религиозные понятия крайне скудны, ограничиваясь кое-какими суеверными обрядами, наследованными от глубокой старины»[7].

Система Ильминского получила общероссийское утверждение 26 марта 1870 г. для Поволжья, Сибири и Средней Азии. Она оказалась альтернативной «обрусительному направлению просвещения инородцев», сторонники которого предлагали использовать в обучении только русский язык. Ильминский тоже говорил об обрусении, но понимал его не только как «знание русского языка, а прежде всего как православие». Как отмечали его ученики, «ему нравится хорошее русское слово, но без духа православия, без православной идеи оно ему не нравится»[8].

Последователи просветителя так объясняли суть его системы: «Цель – сближение и объединение инородцев с русскими. Пути к цели: 1) Святое крещение инородцев. 2) «Полемика» с инородцами. 3) Просвещение их – а) на инородческом языке – книжном, с употреблением инородческого алфавита; б) на живом инородческом языке, с применением в письме живого русского алфавита; в) на русском языке»[9]. Миссионеры высоко ценили мастерство Ильминского выделять «народный русский из союза с книжным» и «давать ему превосходную транскрипцию».

Ильминский предполагал, что учителя и священники в инородческих селениях должны быть национальными кадрами, получившими соответствующее образование и являющимися приверженцами православной церкви. В этой связи возникла проблема открытия специальных учебных заведений – как общеобразовательных, так и профессиональных.

Первой школой, работавшей по системе Ильминского, стала основанная им Казанская крещено-татарская школа. Открытие именно татарской школы объяснялось прежде всего тем, что в Поволжском регионе татарский этнос был наиболее крупным по численности (после русского), экономически сильным и имел свою религию – ислам. И крещение хотя бы части татар, подготовка из них миссионеров-крестителей и их дальнейшая успешная работа должны были, по мысли правительства, дать сильный толчок к распространению христианства среди других, не столь крупных, этносов Поволжья.

Ободренный успешной работой крещено-татарской школы, учиться в которую приезжали представители нерусских народов со всей России, Ильминский открыл в Казани «инородческую» учительскую семинарию и стал ее первым директором. Вместе с учащимися других народов с 1872 по 1904 гг. ее окончило 40 удмуртов.

Далее, в селе Старый Карлыган Уржумского уезда Вятской губернии он открыл Центральную удмуртскую школу, которая должна была готовить учителей и священников из удмуртского населения. На деле, однако, она стала прежде всего общеобразовательным учреждением, поскольку других крупных удмуртских школ не было. Она являлась образцовой в методическом отношении и сыграла немалую роль в приобщении удмуртов к христианской цивилизации.

Место для школы, выбранное просветителем, было «как бы гранью между сплошной натуральной вотяцкой массой и опасными ее окраинами». Под «опасными окраинами» имелось в виду неприятное для христианских миссионеров соседство с селениями, где проживали мусульмане. Однако Ильминский считал, что самая благодатная почва для духовного просвещения – «захолустье, удаленное от бойких промышленных центров и движений». Поэтому он отверг предлагавшиеся для Центральной удмуртской школы и также входившие в Казанский учебный округ два прикамских уезда (Сарапульский и Елабужский) с их городами-заводами и купеческими «перевалочными» городами на самой Каме. Он доказывал «опасность» для тихих удмуртов таких «бойких» центров и посвятил все силы и последние годы жизни созданию учебного центра в Карлыгане. В письме от 2 октября 1888 г. к Победоносцеву он писал: «Само провидение подготовило данные к осуществлению этой школы. Поэтому я убедительнейше просил бы Вас оказать этому делу поддержку по духовному ведомству и в высших правительственных сферах». Обер-прокурор Святейшего Синода, уделявший немало внимания проблемам просвещения «инородцев», оказал ему всемерную поддержку. Однако, на наш взгляд, это не является оснований для оценок Ильминского и его деятельности, подобных той, что дает современный венгерский историк П. Домокаш: «..Друг и верный исполнитель планов известного черносотенца Победоносцева»[10].

Центральная удмуртская школа в Карлыгане создавалась на базе обычной церковно-приходской школы, открытой в 1883 г. заботами священника-этнографа Б.Г. Гаврилова и учителя-удмурта К.А. Андреева, являвшегося фактически самодеятельным миссионером, «деревянным апостолом», как называли его в шутку коллеги. По разработанному Ильминским положению, утвержденному в 1890 г., новая школа получила «миссионерско-образовательное значение – быть рассадником православно-христианского воспитания и русского образования для всего, по возможности, племени вотяков». Главными предметами положение намечало «Закон Божий, церковное пение, русский язык, славянскую грамоту», а второстепенными – «арифметику, письмо и черчение». Большинство уроков проводилось на удмуртском языке. Имелась школьная церковь, богослужения в которой велись по талантливым переводам К.А. Андреева и Б.Г. Гаврилова.

Священники-педагоги всегда призывали коллег к решению нравственных задач в ходе учебного процесса. Крупнейший педагог и священник Вятского края второй половины XIX в. Н.Н. Блинов отмечал: «Общая и главная цель, которую должны иметь ввиду преподаватели при занятии каждым предметом в сельской школе, – умственно-нравственное развитие детей. Положительное знание само по себе, без внимательного отношения к общей образовательной цели не только бесполезно, но и вредно, как лишнее бремя»[11]. Таковы были педагогические приоритеты и самого Ильминского. Начинания просветителя, его учеников и последователей были нацелены не только на миссионерские, но и общечеловеческие, светские цели.

Ильминский был типичным представителем настоящей русской интеллигенции. Он любил своих «инородцев». Но в российском обществе постепенно вызревали черносотенные настроения и силы. Как отмечала известный исследователь «инородческого» воспитания С.В. Чичерина, с сентября 1903 г. новое руководство Казанского учебного округа стало вытеснять «инородческие» языки из употребления в подведомственных школах, а спустя два года кое-где уже висели объявления «Запрещено говорить по-вотски»[12].

Сам Ильминский не дожил до этих времен: многие годы неустанного труда подточили его здоровье. Но его просветительская система пустила мощные корни. Хотя и находились такие, кто утверждал, что сам Ильминский «скептически относился к предпринятому им делу» и «вообще сомневался в способностях своей паствы из удмуртов». Новое обострение нападок на систему Ильминского пришлось на 1914 г. Одна из черносотенных газет писала: «Ильминский подменил русское православие инородческим… Православие вне русской культуры и цивилизации немыслимо… Употребление инородческих языков из средства сближения мелких тюркскихх и финских племен с русским народом превратилось в самоцель… Под видом применения системы Ильминского совершается открытое поощрение русофобских стремлений и инородческого сепаратизма»[13].

«Черносотенец» Победоносцев оставил, на наш взгляд, самую точную и искреннюю оценку деятельности Ильминского: «Не без борьбы... достигал Ильминский осуществления своей мысли. Многие восставали против нее, возражая против школьного обучения и богослужения на инородческих языках. Но Ильминский упорно отстаивал свою мысль, ибо она согласовывалась вполне с апостольским заветом – учить вере каждое племя на языке его, и являлось единственно возможным средством для просвещения инородцев... К счастью, в этой мысли нашел он себе поддержку в министре народного просвещения... Не раз случалось мне говорить покойному гр. Толстому (Д.А. Толстой, министр народного просвещения в 1864–1880 гг. – С.М.), что самое плодотворное дело и самая важная его заслуга перед Россией состоит в том, что он уразумел и поддержал Н.И. Ильминского...

Это был поистине учитель в высшем значении слова, светильник, от которого многие огни загорались ясным светом. Ученики его во множестве разошлись, им наученные и направленные, по Дальнему Востоку учителями, священниками, диаконами инородческих местностей; из глубины пустынь оренбургских, иркутских, алтайских, якутских отзывались сочувственно голоса на зов его, к нему обращались за советом и одушевлением – не именитые, не знатные, не богатые, но те – «малые и простые», кои работают по темным углам, проливая свет посреди мрака, холода и неведения... Сущие простецы, инородцы несли к нему свои бытовые нужды – и не раз в простых нуждах, мимо коих другой прошел бы с пренебрежением, отстаивал он их и помогал им ходатайствами своими в губернии и столице.

Другой такой ясной и чистой души не приходилось мне встречать в жизни: отрадно было смотреть в глубокие, добрые и умные глаза его, светившие в душу внутренним светом. Беседа его была ни с чем не сравненная, всегда с солью, всегда в простоте, чуждой всякой аффектации, но исполненной поэтических образом... Сколько было в его рассказах того тихого, доброго юмора, без которого редко обходится добрая русская душа. Несравненная простота души давала ему способность сближаться одинаково с людьми всякого общественного положения, и самым простым и бедным он был столь же легок и приятен, как начальственным и знатным. Притом никогда и ни в чем не слышалось в нем ничего похожего на какую-либо претензию: все достоинство простоты соединялось в нем со всею ее скромностью...»[14].

Один из современников Ильминского вспоминал об отношении к нему его учеников: «Найдите среди его учеников хоть одного, у которого при воспоминании о нем не блестели бы глаза, не навертывались бы радостные слезы. Что их так связывает? Его горячая, беззаветная любовь к ним, к их языку, к их младенческим верованиям. А сколько самоотверженных, энергичных работников на ниве Божией – священников, учителей вышло из школы Н.И. Ильминского!»[15].

Не только питомцы школ, открытых Ильминским, но и их дети и внуки долго еще поминали его как святого и возносили ему свои «инородческие» православные молитвы. Об этом было торжественно заявлено в мае 1905 г. при открытии в С.-Петербурге Особого совещания по вопросам образования восточных народов[16]. Председатель же совещания, член Совета министров А.С. Будилович отметил связь идей Ильминского «с первоначальной славянской школою св. Кирилла – философа и ее позднейшими отражениями в деятельности св. Стефана Пермского, Гурия и Варсонофия Казанских, с одной стороны, и с началами «естественной педагогики» Яна Амоса Коменского – с другой»[17].

В мае 1917 г. в Казани прошел первый в истории России съезд народов Поволжья и Прикамья. Коми-зыряне, коми-пермяки, чуаши, марийцы, удмурты, калмыки, мордва-эрзя, мордва-мокша, кряшены, собравшись в здании университета в количестве более 500 делегатов, выразили свое отношение к христианскому просвещению. Удмуртская, чувашская и кряшенская секции съезда признали обязательным преподавание Закона Божия в школах. Другие секции высказались осторожнее. Общая резолюция съезда гласила: «Преподавание религии должно быть обеспечено. Но посещение не обязательно». Один из делегатов в процессе выработки этого решения заявил: «Ведь мы лишили инородца своей родной религии, затем мы постановлением отделим инородца и от христианской религии. Не сделается ли наш инородец извергом от таких быстрых перемен? Не противоречит ли это основным идеям Н.И. Ильминского?»[18].

Похоронен Ильминский был на Арском кладбище в Казани. Многими инородцами он воспринимался как святой, и могила его уцелела.

Таким образом, в деятельности Ильминского среди финно-угорского населения Прикамья и Поволжья аккумулировался весь предыдущий миссионерский и просветительский опыт Русской православной церкви и педагогики. Главное, что обеспечило столь значительный успех его деятельности и широчайшую популярность его самого – его истинно христианская, терпеливая любовь к неграмотному, лишенному просвещения народу Вятского края и сопредельных территорий.

 

Примечания

 

[1] Православный собеседник. 1911. № 4. С. 562.

[2] Очерки истории Удмуртской АССР. Ижевск, 1958. С. 177 – 179.

[3] История удмуртской советской литературы. Т. 1. Устинов, 1987. С. 23.

[4] Воскресенский А. Система Н.И. Ильминского в ряду других мероприятий к просвещению инородцев // О системе просвещения инородцев и о Казанской центральной крещено-татарской школе. Казань, 1913. С. 14.

[5] Вятские епархиальные ведомости. 1913. № 24. С. 25.

[6] Там же. 1904. № 6. С. 332.

[7] Православный собеседник. 1871. № 3. С. 162.

[8] Воскресенский А.  Указ. соч. С. 7.

[9] Там же. С. 11.

[10] Домокаш П. Формирование литератур малых уральских народов. Йошкар-Ола, 1993. С. 127.

[11] Блинов Н.Н. О способах обучения предметам учебных курсов начальных народных школ. Вятка, 1868. С. 79.

[12] Чичерина С.В. У приволжских инородцев. СПб., 1905. С. 211.

[13] Казанский телеграф. 1914. 2 февр.

[14] Толстихина А. С букварем и Евангелием // Первое сентября. 1996. 12 сент.

[15] Вятские епархиальные ведомости. 1909. № 9. С. 221.

[16] Чичерина С.В. Положение просвещения у приволжских инородцев // Известия ИРГО. Т. 42. СПб., 1906. С. 593.

[17] Труды Особого совещания по вопросам образования восточных инородцев. СПб., 1905. С. 6.

[18] Протокол 1-го общего собрания мелких народностей Поволжья. Казань, 1917. С. 48.

 

Мудролюбова С.В 

http://www.nivestnik.ru/2006_1/index.shtml