О Церкви в оппозиции, о «клерикализации» и о том, как важно не обобщать понапрасну

Владимир Романович Легойда, председатель Синодального информационного отдела Русской православной церкви, главный редактор журнала "Фома"Владимир Романович Легойда, председатель Синодального информационного отдела Русской православной церкви, главный редактор журнала "Фома"

 

Вы сейчас читаете колонку, которую я написал для журнала «Фома». То есть я открыто высказываюсь по вопросу веры и Церкви в средстве массовой информации. Иными словами, прямо сейчас, на Ваших глазах, религия, мое личное дело, становится делом одновременно еще и публичным.

То, что религия — частное дело каждого, это конечно, не ложь. Это полуправда. Вера в Бога, безусловно, дело личное и даже интимное. Возможно, самое интимное из всего, что доступно человеку в земном опыте. Но никогда в истории религия не была только и исключительно частным делом (если не брать, конечно, опыт отшельников-аскетов). Иначе верующие сидели бы дома, молились и никуда из квартиры свою веру не выносили.

 

Но в том-то и парадокс, что религия — это дело сугубо личное и одновременно по самой своей природе оно не может не быть и делом общественным.

Почему? В том числе потому, что религия, говоря языком философов, — это предельная идентичность человека. Вот у меня существуют разные социальные роли: профессор вуза, церковный чиновник, муж, отец, брат и сын и — верующий человек. Какая из них самая главная? Что влияет на все остальное? То, какой я верующий. Ведь вера неизбежно связана с ответом на вопрос о жизни и смерти, о добре и зле — о ценностях, в согласии с которыми я стараюсь жить (если получается). А эти ценности как раз и определяют, в том числе — какой я отец, профессор вуза, церковный чиновник… Не наоборот.

Точно так же любой человек, а также любой депутат или чиновник (тоже люди!), может быть христианином и по велению совести открыто высказывать что-то, — вот удивительно! — совпадающее с позицией Церкви. В этом случае его вера, будучи личным делом, не может не проявляться в следовании своим мировоззренческим представлениям в публичной сфере. Если депутат-христианин является противником абортов, разве он не может отстаивать эту точку зрения, мотивируя ее своими взглядами? Если не может — тогда почему это позволено атеисту или агностику?

Увидеть и понять этот тонкий, но очень важный аспект присутствия Церкви в обществе готовы не все. Сегодня проще и моднее (в некотрых социальных стратах) ужасаться: «Клерикализация на марше! Спасайся, кто может!» Любопытно: слово «клерикализация» теперь используют для осуждения любых попыток Церкви выйти за рамки гетто, в котором она существовала весь советский период. А ведь исторически этим словом описывали стремление религии получить политическую власть, то есть заменить собой или подчинить себе светский государственный аппарат. Но для Церкви такая клерикализация самоубийственна. Именно поэтому у нас священникам строго запрещено выполнять любые властные функции, во всех ветвях власти — это твердая и принципиальная позиция.

А еще принято считать явным признаком сращивания Церкви и государства то, что Церковь не ругает власть. Те, кто Церковь в этом обвиняют, видимо, подразумевают, что правильно было бы иначе: Церковь в оппозиции к действующей власти. Но случись это на самом деле, большинство таких «обвинителей» тут же возмутилось бы: «Смотрите — Церковь занимается не своим делом, она занимается политикой!» И что самое интересное, они были бы правы. Потому что быть в оппозиции к власти — это политическая позиция. «Оппозиция» — это из политического лексикона. Церковь не может быть в оппозиции, потому что сама проблема получения политической власти Церковь не интересует. Политические партии и политиков — интересует, а Церковь нет. И поэтому, повторюсь, в оппозиции она не будет никогда — не из-за симпатий к Кремлю, а просто по своей природе: Церковь за власть не борется и своей автономией от государства Церковь чрезвычайно дорожит. Это отнюдь не означает согласия с властью всегда и во всем. В Основах социальной концепции Русской Православной Церкви, документе, разрабатывавшемся под руководством Святейшего Патриарха Кирилла (тогда — митрополита Смоленского и Калининградского) прямо говорится о возможности гражданского неповиновения — если исполнение государственного закона требует от верующих того, что противоречит их христианской совести.

В чем может проявляться зависимость Церкви от государства? Начиная с эпохи Петра Первого, обер-прокурор Синода решал, будет тот или иной человек епископом или не будет. Сейчас государство узнает о церковных решениях, когда на официальном сайте Московского Патриархата patriarchia.ru публикуются журналы заседаний Священного Синода. И ни один государственный чиновник не знает, что Синод решит завтра. Открывать или не открывать епархии, каких и куда назначать священников, с какими заявлениями выходить в медийное пространство, где и когда проводить молебны — эти и другие вопросы устроения церковной жизни, а также отношений церкви и общества Русская Православная Церковь решает самостоятельно. Ответственно заявляю это как непосредственный участник взаимодействия с государством в последние три года.

Простой пример. Если бы сращивание Церкви и государства было реальным, не создавались бы сейчас новые епархии и не формировалась бы система, при которой на территории одного субъекта Федерации, где раньше была одна епархия и, следовательно, один архиерей, теперь появляется три епархии и три архиерея. Потому что как раньше — так проще и понятней. Для власти. И нас даже предупреждали, что, дескать, отношения с властями ухудшатся, потому что губернатор не будет понимать, с кем ему иметь дело: он-то один, а архиереев — трое… Но Церковь существует не для того, чтобы общаться с губернаторами (что не означает, что с ними не надо общаться). И если даже какие-то осложнения возникнут, это не станет препятствием для такого важнейшего процесса, как создание новых епархий. Однако об этом мало говорят и мало пишут в СМИ. А выводы и обобщения делать-то хочется, и основой для них становятся примеры вроде приезда президента в храм Христа Спасителя. То есть, видимо, лучше, чтобы не приезжал? И тогда кончится клерикализация?

На собственном опыте «церковного чиновника» (намеренно беру это словосочетание в кавычки, потому как знаю, что мало кто из несущих послушание в структурах Московского Патриархата дерзновенно не рассматривает свою работу как служение) могу свидетельствовать, что эти отношения порой достаточно сложные. Скажем, в январе 2011 года Патриарх направил власти церковные «Предложения по совершенствованию национальной политики в сфере заботы о семье и детстве». Документ из 25 пунктов. В итоге поддержали совсем немного, и все это требовало длительных и серьезных консультаций и с профильным министерством, и с депутатами Госдумы.

Критики могут сказать: «Вы же не станете отрицать, что Церковь все-таки взаимодействует с государством?» Конечно, нет! Но взаимодействие — не сращивание. Между Церковью и государством как институтами бывает и взаимовыгодное сотрудничество. Только я никак не могу взять в толк, а что здесь плохого?

 

 http://www.foma.ru/eto-moe-publichnoe-delo!.html