Памяти первомученика архидьякона Стефана.


Первомученик Стефан. Гравюра. автор Юлиус Шнорр фон Карольсфельд.

В этой по-настоящему красивой картине Юлиуса Шнорра фон Карольсфельда наряду с выполненной художественной и духовной задачей чувствуется несомненное влияние католицизма. Хотя сам Юлиус Шнорр был протестантом он не мог избегнуть приёмов использующихся в католической школе изобразительного искусства. И для православного человека такое произведение искусства, конечно, не может служить иконой, это просто картина, а изображение нимба над главой Стефана типично католическое, вряд-ли, уместно в данном случае до момента его прославления Богом и Церковью, - святость заключается не в нимбе, а его принадлежность к Истине и Ея исповедование. Но это лично я так считаю. Кроме того, его убийцы изображены типично "художественно": грозные, мощные, мускулистые фигуры, - они кажутся даже не лишёнными благородства. Их руки воздеты с орудием невозвратимой расплаты... за что-то там их важное. Как величественно это выглядит... Господи, какое обольщение... Да разве так выглядели они на самом деле? - Вы, те кто понимают, что здесь убивают невинного человека, просто по-человечески понимаете, я уж не говорю о христианах, - разве вы не видите, что перед вами просто грязные убийцы и ничего более!, - да, они мрачные, но не грозные. Они страшные, но не величественные как здесь показано! Посмотрите не на картину, а вглубь своего сердца - перед вами убийцы, причём отвратительные. Это-же сущие изверги и никто больше. А разве такими как изображённые здесь бывают они? - да?!! - в таком случае это уже рисует ваше болезненное впечатлительное воображение поддавшееся самообману или некому ритуалу: во что-бы то ни стало "любить" злодейство, которое, кстати, символизировано здесь. И художник здесь не причём.
И не вина художника, что вы в это поверили. Живописец, скорее всего, не желая, показал то чего не было. Так диктовало ему его воображение экзальтированного европейца, наверное, никогда не сталкивающегося, не имевшего дела с теми кого он так "художественно" показал здесь, - которых он изобразил как "грозных мстителей", - и так диктовала ему его изобразительная школа не истинного духовного влияния каковой он не мог избегнуть. П.ч. кто знает какие они в действительности никогда не сможет написать нечто подобное, значит, Юлиусу это простительно, но не простительно теперь. Мiр изменился и не в лучшую сторону. и если что-то раньше казалось "экзотикой" нечто таинственным, притягательным - теперь обыденная реальность явленная во всей своей безпощадной правде. Так что к тому кто обманывается искренне теперь, после всего происшедшего на сей счёт не могу подобрать слов.
В отдалении места лютой расправы мы видим на камне притулившуюся фигуру неизвестного человека, будто отстранённого от происходящего и в cкорбном, горьком раздумии о свершающемся акте безпримерного насилия пребывающего. Вероятно, здесь художник изобразил свою душу, которой небезразлично то что творится вопиющее зло, которому (как и подобным случаям его) нет, и не было никогда оправдания. А, может быть, ввиде этого человека показывают вас, дорогие зрители? - наверное, художник думал при этом: "да я изобразил этих... какими они не были, я был вынужден, но вы-то всё равно понимаете, что здесь творится", - и показал уже ваши горестные раздумья? Наверное, он не знал, что впоследствии физиологическое существо в своём заплывшем от жира мозгу исторгнет: "пришибли здесь кого-то, да и мало ли убивали, и меня это не волнует". Или даже так: "ой, боюсь-боюсь даже смотреть сюда, скорей-скорей отсюда, - это такая нагрузка для моей нежной души, я не перенесу, не могу видеть!" - "Ох, ох, я не выдержу", - и, словно "приспичило" ему, побежит прочь, чтобы скорей с последователями "грозных мстителей, вершителей революционного правосудия" совершить свои грязные делишки. Скорей их полюблять, привечать, с ними якшаться. Не по принуждению, не по вынужденности, а потому что оно такое приятное, нужное, важное(!) Это-то ему не страшно, а, вот, что страшно от чего хочется убежать такому слабенькому, маленькому, нежненькому... Вот где самый страх-то... Вот где, оказывается, ужас. Да, такому можно посочувствовать. Можно, но что-то не хочется...
Быть может, Юлиус Шнорр фон Карольсфельд и не догадывался о том, кто будет впоследствии смотреть на его произведение, но всё равно: честь ему и хвала - он его создал. Для тех кто там у него - у камня сидит в отдалении и думает о зле, и не может найти ему оправдания. Пусть это и показано далеко, но гораздо ближе чем убийцы, хотя они и рядом.
Странная вещь дух. Строго говоря это и не вещь даже, и не "вещь в себе". Поэтому христианство открыто всем, и ничего в нём таинственного нет. Но это оказывается тяжеловато, легче напустить привычную таинственность, - но зачем? - ведь без неё всё проще.
И тогда мы видим уже не пусть и тайно изображённое, а явное - самого Первомученика Стефана. Как мы могли не обратить внимание на одну существеннейшую деталь, которая спасает эту картину делая её подлинно христианской и даже православной (хоть православие здесь может показаться намёком). Но вначале обратите внимание на лицо Стефана. Его арийские черты, однако, не могут нас убедить в том, что он не был евреем, т.к. известно что он как раз им и был. Это одно из самого существенного, что мы видим на первом плане картины. А это значит, что убийство Стефана нельзя представить ни как любимый жидами "антисемитизм", ни как "межнациональные распри". Убивают-то его тоже евреи. Евреи еврея. Как-же так? Значит, дело не в национальности, и сами убийцы это доказывают своими действиями. Они, убивая якобы своего "соплеменника", свидетельствуют тем самым, что убивают против своей веры в национальное божество. Так, по крайней мере, нам думается, ведь мы считаем, что иудаизм, на основании которого это убийство было, - вера в реальную национальность. Удивительное дело, но получается что они тем самым лишают национальное - реального, ставя его как вымышленное. Идея такая: соплеменник совершает преступление против национальности (обожествленной соплеменниками) веры в еврейство, его национальные законы, и т.д., но он то сам представитель этой национальности. Значит, либо он не представитель этой нации, либо сама нация в представлении её представителей не реальна, не материальна чего не может быть. Т.о. второе, п.ч. Стефан как раз реален, и реален как еврей, но убивают его как не еврея! Значит основа идеи убийства его - вымысел, ложь. Вернее основана на лжи, п.ч. само убийство ка раз реальное. Еврей не может быть не евреем, - так утверждает иудаизм, но Стефан, получается, не еврей. Кто лжёт? - конечно они. По плоти он еврей, но обвиняют-то его не по-плоти, а по духу, значит, само плотское понятие национальности у его обвинителей и убийц превращено в понятие отвлечённое от реального. (Да и национальность ли это тогда?) Не национальность, получается, им нужна, т.о., а нечто совсем иное: неисповедание Христа, неверие во Христа, п.ч. иудаизм и христианство не совместимы! Сам Стефан как еврей их не интересует, - им важно лишь только то, чтобы он не верил во Христа! Вот идея его убийства.
Всё это показало нам мученическое за веру лицо, нет, лик человека, безоружного, не побоявшегося разъярённых убийц, поэтому на лице Стефана видна скорбь и мука, но также и вера в Господа. Обратите внимание, оно светлое открытое, тогда как... лица его убийц - мрачные, полузакрытые. И вот что самое существенное про что можно сказать, что спасает картину в духовном смысле, которая пусть и не православная, или вряд-ли здесь с какой-то стороны православная, но зато правильно истолковывающая суть всего происходящего именно с христианской стороны. Стефан стоит на коленях, и его лицо обращено не у своим мучителям и убийцам, посмотрите - оно вполоборота лишь к ним, сам взгляд его рядом с ними, буквально с Кем-то невидимым собеседует он. Не сатанисты его волнуют, и не своя земная участь, а Кто-то другой. Стефан стоит на коленях, но на коленях не перед убийцами - перед Христом к Кому он обращается в свой последний момент земной жизни. Не у своих убийц он молит прощения, а у Бога! Именно это вызывало в жидах всегда бешеную ненависть по отношению к христианам. "Вы антихристы нам не нужны, вы нас не интересуете, не в вас дело, и не с вас оно началось" - вот лейтмотив данного изображения. И в то-же время, это и православная позиция также. Жаль, что она не подтверждена в традиционной для православия духовной манере. Впрочем, можно ли много требовать с художника и иноверца? - главное что он сердцем своим увидел то важное что исповедует христианство с момента его возникновения, и показал его здесь.
Но ведь не только это важно отчего Стефан мученик за Христа стоит там коленопреклоненно. На лице его мука, но как мы знаем, он молит за своих убийц: "Господи не вмени им..." это так удивительно и чудесно: презирая свою муку, страх смерти он источает любовь. Пусть его руки по-католически сложены, но мы можем догадаться, и знаем, что он молится в это время за своих палачей, иначе к кому было бы его обращение так хорошо показанное? (Собственно, и слово палач по отношению к этим бесам в т.с. "человеческом" виде слишком красиво, настолько они безобразны, - или всё-таки "палачи"?) Вот торжество христианства, и здесь безсильная ярость сатаны. "Зачем ты нужен падший Люцифер? - даже за твоих служителей молится святой! - что толку в тебе, в твоей идее зла, богопротивления?" Прекрасная картина. И, между прочим, единственная в своём роде. Больше никто с такой силой и выразительностью во всём мiре не изобразил момент Божественного величия явленного архидьяконом Стефаном. Да, православные иконы есть, и они лучше во многих смыслах, п.ч. истинней, но таких картин нет. Получается, иногда важней малое, чтобы прийти к большему.

via http://marginal06.livejournal.com/