Преподобный Иоанн Египетский, пророк и отшельник в Нижней Фиваиде


Варсонофий Великий и Иоанн Пророк, преподобные

Казалось, Бог послал этого святого в мир, чтобы показать, что не всегда знатное происхождение выставляет людей вперед и что право на это принадлежит больше всего добродетели. Святой Иоанн Египетский, при своем низком происхождении, так прославился святостью, что, можно сказать, кроме преп. Антония Великого не было другого инока, слава которого так прогремела по миру. Он был уважаем не только простым народом, но и великими земли и императором. Знаменитейшие писатели и богословы, каковы: святой Иероним, блаженный Августин, преподобный Касиан воздали ему дивные похвалы. Поэтому все сохранившееся о нем особенно заслуживает доверия, являясь отголоском слов, написанных о нем" этими великими писателями. Город Ликобой в нижней Фиваиде был его родиной. Он был обучен ремеслу плотников и прожил, занимаясь ремеслом до двадцатипятилетнего возраста. Тогда, уступая желанию работать лишь для спасения души, он разом отказался от мира, чтобы удалиться в уединение. Хотя благо, от которого он отказался, было невелико, к нему можно применить слова, сказанные Иеронимом о святом Петре, что он покинул многое, так как в сердце его не осталось никакой любви к земным благам.

Вместе с этой первой жертвой он отрекся от своей воли. Он вручил себя руководству одного старого подвижника, чтобы научиться послушанию, и служил ему с величайшим усердием и смирением. Между тем старец, желая закалить его, налагал на него трудные испытания. Для начала он приказал ему поливать сухую и полусгнившую палку, пока она не пустит корней. Это испытание продолжалось год. Ни разу преп. Иоанн не нарушил приказания, хотя за водой должен был ходить за две версты.

Весть об этом подвиге послушания распространилась в соседнем монастыре, и некоторые братья приходили своими глазами удостовериться в этой изумительной покорности. Однажды в присутствии таких посетителей старец позвал Иоанна и велел ему выбросить в окно сосуд с маслом, составлявший их единственный запас. Преподобный беспрекословно исполнил это приказание, не рассуждая о том, что это масло им чрезвычайно нужно.

Еще как-то раз пришли монахи, желавшие полюбоваться Иоанновым послушанием. Старец позвал его и приказал бежать к одной указанной скале и прикатить ее к месту, где они находились. Это была громадная каменная масса, которую бы не могли сдвинуть несколько человек. И однако Иоанн, подбежав к ней, стал толкать ее то плечом, то животом и ногами, прилагая всевозможное усилие, пока все ^ его платье и даже скала не были смочены его потом. Этим он доказал, что, когда настоятель приказывает ему что-нибудь, ему нечего смотреть, возможно ли, это или нет, а только слушать.

За такое исключительное смирение Господь даровал ему впоследствии дар пророчества. Одиннадцать , или двенадцать лет упражнялся он таким образом в отречении от собственной воли. После этого, так как его духовный отец умер, он провел около пяти лет в различных монастырях и наконец удалился в, пустыню, чтобы жить совершенно отшельником.

Место, выбранное им для уединения, была пустынная гора в округе города Ликополя. Он вырыл себе пещеру в скале, к которой был трудный доступ, и заткнул вход, чтобы его не отвлекали от погружения в духовно-созерцательную жизнь. В это время ему было от сорока до сорока двух лет. И он пробыл в этом затворе до девяноста лет, не отворив его ни разу никому, кроме только одного человека, который и сохранил нам повествование о его жизни.

Как ни желал он всей душой жить с одним лишь Богом, он не мог помешать, чтобы к нему не стекались со всех сторон, так что он принужден был разрешить выстроить неподалеку от своей кельи помещение, в котором бы посетители были защищены от непогоды и пользовались странноприимством, на котором так настаивает Евангелие. Но он говорил лишь по субботам и воскресениям через окно, которое служило ему для передачи ему пищи. И он не позволил ни одной женщине приблизиться к его келье.

Он вел в этом месте совершенно Небесную жизнь. Он находился в постоянной молитве и созерцании. Сердце его, отрешенное от земли и чуждое мирских забот, возносилось к Богу с полной свободой, и Бог, соединяясь все теснее с его душой, по мере того, как возрастала его отрешенность от мира, наполнял ее светом и обилием благодати.

Его воздержание было велико по обычаю тех счастливых времен. Он не вкушал ничего вареного, даже хлеба; но ел один раз в день к вечеру небольшое количество плодов. Он соблюдал эту строгость поста до конца своей жизни и так в это втянулся, что впоследствии, даже при желании, не мог бы изменить образа жизни: так он утончил свой желудок! Вероятно, по этой же причине его борода и волосы были чрезвычайно светлы, так как крайняя слабость, до которой он довел свое тело, уничтожила соки, поддерживающие краску волос.

Какими дарами ни наградил его Бог, Он не избавил его от искушения, которыми Он, как золото огнем, испытывает Своих величайших святых. Демоны часто пытались смущать его ночью, чтобы отвлечь его от молитвы и лишить его короткого покоя, а по утрам, прибавляя насмешки к причиненному злу, они являлись в видимых формах, как будто прося извинения за ночное беспокойство.

Этот лукавый дух, пользующийся малейшим случаем для соблазна служителей Божиих, в одной встрече имел удачу смутить святого. Духи внушили ему мысль усилить свой пост до двух дней сряду, чтобы ослабить его ум полным ослаблением тела, уже изнуренного старостью и необычными подвигами.

Преподобный, который из-за любви к подвигу подвергал себя всевозможным истязаниям, поддался искушению. Когда в конце второго дня он хотел сесть за трапезу, демон явился к нему под видом гнусного эфиопа и, бросившись перед ним на колени, сказал ему со злой усмешкой: "Ведь это я побудил тебя к этому долгому посту". При этом признании преподобный пришел в себя и понял, что он поддался вражескому внушению. Это побудило великого служителя Божия лишь к большей бдительности.

Тридцать лет жил он так в затворе, сражаясь с духами тьмы, в великих подвигах, предаваясь день и ночь молитве, живя, так сказать, в Небе высотой своего созерцания, как будто он уже не находился в этом мире. И после такой жизни Бог дал ему благодать пророчества, столь великую, что ничто не могло остаться не обнаруженным перед его взором, где бы скрыто оно ни было: в закоулках совести людской, или в отдаленных местах, или во тьме будущего.

Людям, приходившим к нему как из отдаленных стран, так и из близи, он, когда это было нужно, объявлял то, что они считали навсегда скрытым в глубине своей совести. И, если они совершили тайно какой-нибудь большой грех, он увещевал их наедине ревностно и кротко, чтобы вызвать в них раскаяние и исправление. Он также заранее объявлял, будет ли разлив Нила, от чего зависит хороший или дурной урожай, большой или средний, и предупреждал людей, когда им угрожал гнев Божий, объяснял людям, чем они вызвали этот гнев, и уговаривал грешников смягчить Бога покаянием и переменой жизни.

Все это относится к менее интересному его предсказанию. К тем, которые в свое время наделали много шуму, принадлежит его пророчество о поражении эфиопян, когда они сделали набег на владения империи со стороны Сиены, первого города, который находится в Верхней Фиваиде, идя из их страны. Они сумели разбить по частям противопоставленные им войска, нанесли большой урон и захватили большую добычу. Можно было бояться, чтобы они не продолжали далее своих завоеваний, так как числом они сильно превосходили римские войска. Генерал, начальствовавший над этими войсками, не нашел лучшей помощи, .как обратиться к совету и молитвам отшельника Иоанна. Итак, он пришел посоветоваться с ним, что ему делать. И служитель Божий ему ответил, обозначив при этом точный день, в который сбудется его пророчество, что он может без боязни идти на неприятеля, что он одержит в этот день над ним полную победу, что он обогатится от него военной добычей и захватит обратно то, что неприятель у него отнял. Все так и случилось. И когда этот генерал по возвращении из похода пришел благодарить его, он еще предсказал ему, что он будет пользоваться особыми милостями императора. И это в действительности оправдалось. Пришел посетить его другой офицер. Жена его, которую он оставил беременной, родила, как потом оказалось, в тот самый день, как он был у подвижника, и находилась при смерти. Святой сказал ему: "Ты, конечно, воздал бы славу Создателю, если бы знал, что Господь даровал тебе сегодня сына. Мать его в опасности, но Бог ей поможет и ты найдешь ее выздоровевшей. Спеши поскорее домой. Ты придешь туда на седьмой день по рождении ребенка. Назови его Иоанном. Воспитывай его у себя до семилетнего возраста, не позволяй ему иметь какие бы то ни было отношения с язычниками. И затем поручи его воспитание каким-нибудь инокам, чтобы они вырастили его в преданности и верности Богу".

Одна благочестивая женщина по имени Пимения, жившая в Фиваиде, чрезвычайно желала видеть преподобного Иоанна. Так как он не принимал лиц ее пола, то и для нее не сделал исключения из правила и удовольствовался тем, что велел ей передать через других разные советы. Особенно наказывал он ей не ехать в Александрию. Она по небрежности или потому, что забыла совет святого, поплыла по Нилу к этому городу. По дороге она остановила свое судно у Ниссий; ее люди сошли на берег, завязались ссоры с местными жителями — и те одного из них убили, переранили других, бросили в реку третьих, ничего не зная о запрещении отшельника Иоанна. Наконец, погрузили и ее в воду и принудили ее саму удалиться, угрожая в противном случае поступить с ней еще хуже.

Самые же знаменитые его предсказания были те, которые он сделал императору Феодосию Великому. Он заранее в разное время предупредил его о вторжении варваров в провинцию, о восстании тиранов и средствах укротить их и еще о разных событиях его царствования. Особенно важны были для Феодосия те советы, которые он спросил у преп. Иоанна относительно двух своих самых опасных врагов. Один из них был тиран Максим, победитель двух императоров Грациана и Валентиниана, из которых он первого убил в 383, а другого изгнал из его владений в 387 году. Иоанн уверил его в победе и предсказал, что он одержит ее без большого кровопролития. Доверившись его слову, Феодосии пошел на врага, — хотя имел меньше, чем тот войска, — разбил Максима в двух битвах в Паннонии, беспрепятственно перешел Альпы, преследовал его и, наконец, нагнал в Аквилее, где солдаты Феодосия отрубили Максиму голову.

Четыре года спустя Евгений завладел западной империей, с помощью предводителя Арбогаста, задушившего молодого Валентиниана. Феодосии решил идти на него, чтобы отомстить за убитого. Евгений, ожидавший этой войны, готовился к ней, как язычник, прибегая к идольским суевериям и к магии. Он вопросил человека, который брался сам предсказывать будущее колдовством. Римские жрецы приносили также много жертв за Евгения, тщательно рассматривали внутренности жертвенных животных и находили в них счастливые предзнаменования. Феодосии же искал истину в более чистых источниках. Он послал в Фиваиду одного из своих придворных, Европия, чтобы тот убедил Иоанна прийти к нему или узнать у него, идти ли ему самому первому на тирана или ждать, чтобы тот напал на него. Евтропий с усердием исполнил данное ему поручение. Он убеждал Иоанна ехать к императору. Но, не уговорив его покинуть уединение, он услыхал великие предсказания. Он узнал от Иоанна, что император одержит победу, что она достанется с большими жертвами, чем та, которую он одержал над Максимом, что Евгений погибнет, но что сам Феодосии ненадолго переживет его; что он умрет в Италии и оставит своему сыну западную империю. Все это в точности исполнилось. Феодосии пошел на Евгения и думал сперва, что он побежден, так как в первый же день битвы потерял десять тысяч готов; но на другой день победа решительно склонилась на его сторону, и было ясно, что ею он обязан исключительно молитвам преподобного, так как он был в такой опасности все потерять. Битва произошла на Аквилейской равнине 6 сентября 394 года. Феодосии же жил только до 17 января следующего года и по смерти оставил восточную империю Аркадию, западную — Гонорию своим сыновьям.

Дар пророчества, полученный преп. Иоанном от Бога, сопровождался даром исцеления. Он творил чудеса и там, где его не было, особенно ради женщин, так как он никогда не позволял, чтобы хоть единая подошла к его келье. Супруга одного сенатора ослепла и постоянно просила мужа отвезти ее к преподобному. Муж узнал, что преподобный никогда не допустит ее к себе. Единственное разрешение вопроса он нашел в том, что пришел просить Иоанна хоть помолиться за нее. Он это исполнил и, кроме того, послал ей масло, которое освятил. Больная потерла им себе глаза, и к ней вернулось зрение. Он обыкновенно пользовался этим освященным маслом, надеясь, что станут приписывать исцеления больных менее ему, чем силе благословения. Таким образом он по смирению скрывал полученную им благодать. Он приписывал также исцеления вере тех, которые к нему обращались, и уверял, что он был услышан вовсе не за какие-нибудь свои заслуги, но лишь потому, что Господь желал подать Свою милость этим людям.

Его твердое намерение не говорить ни с одной женщиной подало повод к замечательному обстоятельству, на котором особенно останавливался блаженный Августин.

Один военачальник, ведший войска в Сиенну, куда ехала с ним его жена, отправился по ее уговору к келье преподобного; его целью было выпросить, чтобы Иоанн позволил ей прийти к нему. Преподобный Иоанн отвечал, что оно тех пор, как затворился в келье, никогда не видал женщин и что то, что она просит, совершенно неисполнимо.

Офицер не сдавался. Он продолжал все настойчивее упрашивать его, уверяя, что если он ему откажет в этой милости, то жена его умрет с горя. Тогда, исполняя ее просьбу, он доставил ей необыкновенную радость.

Святой дивился его вере и настойчивости. Он не желал огорчать ни его, ни его супругу полным отказом, но не мог изменить своего решения. Он ему сказал: "Иди, твоя жена увидит меня, не приходя сюда и даже не выходя из дома". Офицер ушел с таким ответом, стараясь догадаться, что это значит. Много раздумывала над ним и жена. Ночью, когда она заснула, святой явился ей во сне и сказал ей такие слова:

"Женщина! Твоя вера велика и принуждает меня прийти сюда, чтобы удовлетворить твою просьбу. Тем не менее я советую тебе не желать видеть земной облик служителей Божиих, но созерцать очами духа их жизнь и их дела, "ибо плоть не пользует, а дух животворит". Что же касается меня, то я вовсе не в качестве праведника или Пророка, как ты думаешь, но только ради твоей веры помолился за тебя, и Бог даровал тебе исцеление от всех болезней, которыми ты страдала. Ты и твой муж — вы будете отныне пользоваться совершенным здоровьем, и благоденствие осенит весь ваш дом. Но не забывайте Бога и благодеяний, полученных вами от Него. Живите всегда в страхе Господнем, не желайте ничего свыше того, что вам назначено в жалованье, а ты довольствуйся тем, что видела меня во сне, не прося ничего большего".

Проснувшись, эта женщина рассказала мужу все, что она видела и слышала, и описала ему очень верно все черты лица преподобного, цвет и форму его платья и все другие отличия, по которым его можно было признать. Он не мог сомневаться, что святой явился ей во сне. В изумлении вернулся он к пещере преподобного Иоанна, сказал ему все происшедшее и благодарил его.

Очень интересно описание посещения, сделанного блаженному Иоанну Палладием и другими отшельниками, и те прекрасные наставления, какие он там получил. Палладий был в Нитрийской пустыне со своим учителем Евагором и Албином, Аммоном и тремя другими. Они как-то разговорились про преп. Иоанна, о святости которого шла громкая молва. Евагор сказал, что он был чрезвычайно рад узнать наверно о его добродетелях через какого-нибудь опытного в духовных вопросах человека.

Палладий чувствовал в себе достаточно сил, чтобы совершить это путешествие, так как ему было всего двадцать шесть лет. Он отправился, никого не предупреждая, и после трудного пути прибыл наконец к горе преподобного. Помимо того, что он находился в дороге восемнадцать дней, совершая путь отчасти пешим, отчасти по воде, он еще заболел, так как это было время разлива Нила, во время которого болезни представляют обычное явление.

Прибыв в келью, он увидал, что вход в нее заперт, и узнал, что она отпирается лишь в субботу и воскресенье. Он дождался этого дня и увидел преподобного сидящим у окна, через которое он говорил с подходившими к нему людьми. Увидев его, святой ему поклонился, спросил его через переводчика, из какой он страны, что его привело сюда, и добавил, что, по его мнению, он принадлежит к компании Евагра. Палладий ответил на все его вопросы. Но во время их разговора явился Алипий, губернатор этой провинции, и с большой поспешностью подошел к преподобному Иоанну. Отшельник покинул тогда Палладия, который отошел в сторону, чтобы дать им поговорить на свободе. Беседа их затянулась. Палладию наскучило ждать, и в сердце его возникло чувство ропота, что святой обращает на него слишком мало внимания, что делает разницу в лицах по их положению... Палладий даже думал сразу уйти.

Преподобный в эту минуту узнал духом, что происходит у него в душе, и послал к нему своего переводчика Феодора сказать ему не быть нетерпеливым, так как он сейчас отпустит губернатора. Эти слова заставили Палладия опомниться. Он понял, насколько просвещен был преподобный, раз он проникает в его мысли, и стал спокойно ожидать ухода губернатора.

Когда преп. Иоанн позвал его к себе, он сделал ему мягкий, ласковый выговор за произнесенное им осуждение и за внутренний ропот, до которого он себя допустил. Потом, чтобы утешить его, он ему сказал:

— Не помнишь ли ты слов Писания, что не здоровые, а больные имеют нужду во врачах? Я могу говорить с тобой, когда захочу: ведь ты со мной, и если бы я не мог доставить тебе духовного утешения, есть другие отцы, которые могут это сделать. А вот этот губернатор, который находится под властью духов в тех земных делах, которыми он занимается, пришел ко мне за несколькими спасительными советами. И в то время, которое у него есть, чтобы передохнуть, в те минуты, когда он, как раб, бежит из-под власти жестокого и немилосердного господина, как могу я его покинуть, чтобы говорить с тобой — с тобой, постоянно занимающимся делом спасения?

После этого разговора Палладий стал просить Иоанна помолиться за него, но святой старец, дав ему, как маленькому ребенку, мягкий удар по щеке, с приятной веселостью продолжал затем говорить ему следующее:

— Ты не будешь избавлен от печали. Ты вынес уже большую борьбу при мысли оставить твое уединение. Но страх оскорбить Бога заставил тебя отложить свой уход. Демон мучит тебя этим и представляет тебе видимые поводы к такому удалению. Он представил тебе, что твой отец скорбит о твоем уходе, что твое возвращение побудит твоего брата и сестру удалиться в уединение. Но я возвещаю тебе добрую весть, что твои оба брата вне опасности и что твой отец проживет еще семь лет. Пребудь же с мужественным сердцем в уединении и не думай из любви к ним вернуться домой, потому что написано: "Возложивший руку на рало и озирающийся вспять недостоин Царства Небесного".

Эти слова много утешили и укрепили Палладия. Затем старец с той же веселостью спросил его, не мечтает ли он об епископстве. Он отвечал, что нет, так как он уже епископ. (В переводе с греческого это слово означает: "надсмотрщик, "смотритель" или "надзиратель" и проч.)

— В каком городе ты епископствуешь? — спросил святой.

— Я епископствую, — отвечал Палладий со смехом, — над кухней, над расходами, над столом, потому что усердно слежу за этими вещами: вот мое епископство, назначенное мне свыше.

— Перестань шутить, — сказал ему святой, — потому что ты скоро будешь епископом и много пострадаешь от разных распрь. Но если хочешь избежать всего этого, не выходи никогда из своего уединения, ибо, пока будешь в нем оставаться, никто не может назначить тебя епископом.

Вскоре он почувствовал истину этих слов. Через три года, угрожаемый признаками водянки, он согласился ехать в Александрию, откуда, по совету врачей, перешел в Палестину, а затем в Вифанию, и там был сделан епископом Еленопольским. Он вслед за тем пострадал от гонения, воздвигнутого на Иоанна Златоуста, и в течение одиннадцати месяцев был спрятан в темном помещении. Тогда-то вспомнил он, как предсказывал ему великий Пророк все несчастья, которые он претерпел.

Между тем преподобный, желая ободрить его, чтобы он терпеливо переносил свое одиночество, велел передать ему, что сам он уже сорок лет живет, заключась в своей келье, и за все это время не видал ни одной женщины, ни одной монеты; не видел, как едят люди.

Палладий вернулся затем в Нитрию, где он рассказал Евагру и другим пяти инокам все, что он видел в этом замечательном человеке. Своим рассказом он возбудил в них еще более горячее желание самим туда отправиться, что они и сделали через два месяца. По возвращении они рассказали Палладию, чему они были свидетелями во время своего посещения, но он не поместил этого в своей истории,.

Приблизительно в это же время Руфин или, как полагают другие, Петроний, говорящий пером Руфина, отправился к святому с шестью спутниками, ища духовных наставлений. Они были им приняты с выражением любви и гостеприимства истинно христианским. Так как у египетских отшельников был обычай совершать молитву до начала беседы, то они просили святого старца исполнить это и дать им благословение. Он спросил их, нет ли среди них лица священного сана, на что они ответили отрицательно.

Тогда святой стал в них внимательно вглядываться по очереди и, когда дошел до самого молодого, произнес, указывая на него пальцем: "Этот — дьякон". Он был действительно дьякон. Но открыл это лишь одному из спутников, которому вполне доверял, скрывая по смирению свое достоинство, чтобы не казаться, что он превосходит званием благочестивых людей, с которыми шел и которых считал гораздо выше себя. Он продолжал отрекаться, но преп. Иоанн, взяв его за руку, поцеловал эту руку и сказал: "Остерегайся, сын мой, отрицать благодать, полученную тобой от Бога, чтобы добро не довело тебя до зла и смирение до лжи. Ибо никогда не надо лгать не только с дурным намерением, но и с доброй целью, потому что ложь, как учит Спаситель, приходит не от Бога, а от лукавого". После этого кроткого наставления дьякон перестал скрывать истину и открыл ее своим молчанием.

Когда они совершали молитву, один из братьев, сильно страдавший лихорадкой, просил святого исцелить его. Преподобный ответил, что он ищет облегчения от страдания, которое ему полезно, так как болезнь очищает душу, как соль употребляется для очищения тела. Однако преподобный благословил елей, потершись которым больной почувствовал себя лучше и мог пешком дойти до места, назначенного для пребывания его и его товарищей. Преподобный распорядился, чтобы им было оказано всякое внимание по правилам христианского гостеприимства, и, укрепившись телесной пищей, они поспешно вернулись к нему, чтобы получить духовную. Он тотчас принял их с выражениями такой любви, как будто они были его собственные дети. Он их усадил и спросил их, откуда они и какова цель их путешествия. Они отвечали, что они идут из Иерусалима, чтобы быть свидетелями того, что донесла до них молва, потому что все, что видишь своими глазами, гораздо глубже врезается в память, чем то, о чем только слышишь.

Тогда повел он с ними ту длинную беседу, которой Руфин приводит только часть и которая полна возвышенными нравственными наставлениями и очень интересным замечанием насчет духовной жизни. Чтобы дать понятие об этой беседе, можно разделить все сказанное а ней на два главных отдела: чего должны пустынники избегать и что они должны стараться приобрести.

Что касается первого, он советует пустынникам не довольствоваться одним внешним или словесным отречением от демона, называемого князем века, но исполнять это на самом деле в своей внутренней жизни, исправляя пороки, укрощая страсть, умертвляя чувственность, подавляя беспорядочные привязанности и все более и более освобождаясь от своих недостатков и несовершенств.

Один из главных пороков, которые он советует истреблять, это гордость. Он предупреждает Руфина и его спутников остерегаться, чтобы чувство гордости не прокралось и в то намерение, с которым они пришли к нему, не побудило бы их по возвращении гордиться перед другими, что они видели такие вещи, о которых другие знают лишь по рассказам. Он сказал, что гордость - это такой опасный порок, что он может низвергнуть душу с высоты совершенства; что одинаково опасен и только начинающим духовную жизнь, и тем, которые уже много потрудились, внушая первым после какого-нибудь подвига молитвы или милостыни, что они достигли уже совершенства, и заставляя вторых приписывать свои успехи своим трудам и ревности вместо того, чтобы относить всю славу к Богу.

От гордости он переходит к другим порокам вообще и умоляет отшельников мужественно бороться с ними. Средство, на которое он им указывает, — это следить самым тщательным образом за мыслями и . сердцем своим, чтобы ни одно пустое пожелание, ни одно беспорядочное побуждение не пустило в душе корней, потому что, кроме того, что от этого рождается чрезвычайная рассеянность, развлекающая душу на молитве, пленяющая ум, заставляющая воображение блуждать по тысяче бесполезных или гибельных предметов, — эти безнравственные привязанности путем греха открывают дверь души демону, который тогда поселяется в той душе, как в доме, ему принадлежащем. Затем он в немногих словах показывает печальное состояние души монахов, над которым демон властвует грехом. "Он навсегда лишен мира и покоя. Он всегда в смущении и в тревоге. То он увлекается безумными радостями, то он удручен глубочайшей скорбью, а все это потому, что в нем живет роковой гость, которого он допустил, уступая своим страстям".

Тут святой жалуется на заблуждение некоторых иноков, которые, говорит он, только, по-видимому, отрекаются от мира, а сами не работают над очищением себя от пороков и над укрощением страстей. "Вся их забота, — говорит он, — не идет дальше посещения нескольких святых отцов, и слышанные от них мудрые поучения они приносят затем своим собратьям в духе тщеславия, величаясь своими сношениями с этими служителями Божиими, корча из себя учителей, и повторяют эти прекрасные наставления, поучая других не тому, что сами исполнили, но что лишь слышали и видели". Упрекает он еще и тех, кто по тщеславию хочет возвыситься до священных степеней, которых инок не должен искать, ожидая призвания от Бога.

Чтобы ярче выставить все безобразие души инока, который через грехи свои и пороки находится во власти демона, преподобный противопоставляет счастливое состояние того, кто борьбой со страстями стяжал себе духа Божия. Вот в каких словах рисует он такого инока: "Наоборот, тот, кто действительно отрекся от мира, то есть отсек грех от своего сердца, не оставив никакой открытой двери, через которую грех мог бы войти; кто подавляет гнев, укрощает беспорядочные движения души, избегает лжи, ненавидит зависть; кто не только не злословит, но и не позволяет себе даже судить своего ближнего; кто считает своими радости и огорчения своих братьев и кто поступает так во всех обстоятельствах, — тот открывает дверь души Святому Духу. Когда он вошел в душу, там царствует лишь любовь, терпение, кротость, благость и все другие плоды, которые производит Дух-утешитель".

Далее преподобный говорит о том, что должен приобрести инок.

Это прежде всего чистота сердца, к которой он должен стремиться постоянной борьбой против страстей и всяческими усилиями умертвить в душе нечистые привязанности всеми духовными подвигами, свойственными его званию. Он уверяет, что чистота сердца будет чудным образом располагать его к наитию благости. То, что он высказывает по этому поводу, заслуживает быть приведенным в целости, потому что здесь заключено в немногих словах и в доступной форме то, что наставники в духовной жизни последующих веков высказали пространнее и с большими подробностями о высших степенях молитвы, о таинственном общении души с Богом и с бесплотными духами.

"Если, — говорит он, - мы предстанем перед Богом с совестью чистой и свободной от этих недостатков и пороков, о которых я говорил, мы можем увидеть Бога, насколько Его можно видеть в этой жизни, и возвести к Нему в нашей молитве очи, чтобы созерцать не телом и не чувственными глазами, но умственным взором и духовным постижением Того, Кто невидим. И пусть никто не думает, что он может созерцать Его Божественную сущность, какова Она есть на самом деле, и не строит в своем уме какого-нибудь образа, имеющего отношение к телесным вещам.

Да не воображает себе никто Бога в каких-нибудь формах ни в каких-нибудь определяющих его границах. Надо мыслить Его как чистого духа. Который может быть ощутим и проникать Собою любовь нашей души, но не может быть постигнут, ограничен, очерчен словом. Поэтому мы должны приближаться к Нему с глубоким благоговением и великим страхом. И мы должны, хотя бы душа наша была совершенно чиста и свободна от всякой нечистоты и всякого клейма испорченной воли, созерцать Его внутренними очами таким образом, чтобы земля наша знала, что Он стоит невыразимо выше всякого великолепия, всякого света, всякого сияния, о каких она только может мыслить".

Изложив это учение о созерцании Бога, преподобный переходит к необыкновенным действиям благодати, которые иногда Бог посылает душе, каково чувство священной близости к Богу и другие таинства, которые Он открывает, и явления бесплотных духов.

"Тот, — говорит он, — кто познал таким образом Бога, приобретет затем познания великих тайн, так как, чем более будет очищаться его душа, тем более откровений будет делать ей Бог. Господь будет тогда смотреть на него как на Своего друга и как Он смотрел на тех, о которых сказано в Евангелии: "Не называю вас более слугами, но друзьями". И Он им дарует, как дорогому другу, то, чего он просит. Ангелы и все бесплотные духи в небе будут относиться к нему как к другу их Бога и Господина: они исполнят все желания его и о нем можно будет поистине сказать: "Кто отлучит меня от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч?"

В этих словах преподобного видно то, что учителя духовной жизни позднейших времен высказали о чрезвычайных дарах, которые Бог посылал иногда своим верным слугам.

Но преподобный знал, что эти дары не самое существенное на пути к совершенству и что самое главное — это заставить сердце и мысль отучиться от любви к миру и к себе. Настаивая особенно на этом основании Монашества, он приводит из жизни разных отшельников три примера, которые все доказывают опасность гордости и ложной славы и значение смирения в нашем внутреннем деле.

Один монах жил в большом воздержании, питался лишь от труда своих рук, проводил дни и ночи в молитве и выдавался разными добродетелями. Но он слишком высоко ценил свои успехи, возымел чувство тщеславия и доверия к собственным силам. Вследствие этого демону стало легко приступить к нему с самыми худшими искушениями. Он довел инока до греха плотской нечистоты, после чего этот несчастный, вместо того чтобы обратиться через покаяние к Богу, впал в отчаяние, покинул пустыню и вернулся в мир. Там он предался греховной жизни с таким упорством, что тщательно избегал встреч с хорошими людьми из опасения, чтобы кто-нибудь своими спасительными советами не извлек его из пропасти, в которую он добровольно бросился.

Другой случай совершенно противоположен первому. Один грешник жил так беззаконно, что считался в своем городе первым развратником. Милосердие Божие довело его до желания покаяться. Он обратился к Богу и удалился в отдельную пещеру, где заглаживал великим воздержанием и ручьями слез бесчисленные грехи, которые он сотворил. Демоны, приведенные в ярость столь счастливой переменой его жизни, повели против него жестокую войну. Они не только томили его сильными искушениями, но безжалостно поражали его физически, причиняя ему невыносимую боль. Однако он остался тверд и непреклонен в своем добром намерении, и главным образом поддерживала его глубина его смирения и его живое чувство сокрушения о прошлом, которое он поддерживала постоянно в своей душе. Он достиг этим способом столь великой добродетели, что по всей стране на него смотрели как на Ангела и, удивляясь его благочестию, говорили, что столь необыкновенную перемену могла совершить только рука Всевышнего. Его пример произвел такое впечатление, что вслед за ним обратилось еще несколько грешников и еще несколько людей, которые после доброй жизни имели несчастье тяжко пасть и в отчаянии не осмеливались отказаться от этой жизни и теперь исправились.

Третий рассказанный преподобным случай заключает в себе также весьма полезное и высокое учение. Один отшельник, живший в самом глухом месте пустыни, провел в ней несколько лет очень строгой жизни. Он уже приближался к старости. Его душа была полна лучшими добродетелями и возвысилась до самого высшего совершенства, какого может достигнуть монах. Посвящая себя всецело на службу Богу, постоянно молясь и прославляя Бога в гимнах, он имел от Бога великие утешения. Чтобы вознаградить его еще в этой жизни за его верность. Господь освободил его от забот о пище и посылал ему Сам пищу. Он чудесным образом находил у себя на столе хлеб чрезвычайно приятного вкуса, вкусив которого этот добрый инок начинал снова молиться и петь гимны. Бог, кроме того, давал ему некоторые откровения и несколько раз открывал ему будущее. Все эти знаки Божьего благоволения, которые он получал лишь по милосердию Божьему, возбудили в нем гордость, как будто он стяжал их собственными заслугами. Его рвение стало к Нему ослабевать, причем сперва он сам этого и не заметил, затем он дошел до большого обленения, так что был менее усерден в песнопении и не так охотно молился. Во время пения псалмов его стали посещать пустые мысли, и незаметно греховные помыслы забрались в самые тайные уголки его сердца. Однако он исполнял все свои прежние "правила", так что с виду он казался тем же и зло было лишь внутри. В таком расположении, войдя после вечерни в свою пещеру, он, как прежде, нашел Небесный хлеб на столе. Он съел его, нисколько не думая о том, чтобы опомниться от своего разленения, и не помышляя о плачевной перемене, которая в нем произошла.

Затем он почувствовал в сердце движение властолюбия; в нем горело пламя нечистой любви, им овладело желание вернуться в мир. Однако он боролся с собой в этот день, совершил песнопения и молитвы и, когда вошел в келью, чтобы утолить голод, нашел снова на столе хлеб. Но этот хлеб не был так бел, как обыкновенно. Эта перемена удивила его и навела на него печаль. Он понял, что то было наказание за его разленение. Спустя три дня искушение возобновилось, и в такой силе, что его воображение представляло ему предмет искушения с чрезвычайной живостью, и он в мыслях готов был на грех. Однако он и теперь пропел псалмы и совершил обычную молитву, но ум его был полон смущения и тревоги.

Когда после вечерни он вошел в пещеру, он опять нашел хлеб на столе, но хлеб грубый, сухой и как будто объеденный со всех сторон мышами и собаками. Тогда он стал вздыхать и лить слезы, которые, однако, лились не настолько от чистого сердца и не в таком изобилии, чтобы могли погасить столь страстное сердечное воспламенение. Однако он вкусил хлеба, но не столько и не с таким удовольствием, как бы ему хотелось.

Нечистые помыслы умножались и обуревали его воображение, как тучи пущенных стрел. И ночью он поднялся и отправился в город, решив оставить служение Богу.

Он был еще далеко от города, когда рассвело. Так как он уже много прошел и чувствовал зной солнца и усталость, то, посмотрев во все стороны, нет ли где монастыря, где он мог бы отдохнуть, он заметил келью, где жили отшельники, и направился туда. Как только они его завидели, они вышли к нему навстречу, приняли его, как будто к ним пришел Ангел, вымыли ему ноги, пригласили его прийти на молитву, приготовили ему трапезу — одним словом, исполнили относительно его все обязанности гостеприимства.

Когда он немного отдохнул, они стали убеждать его, как человека опытного в духовной жизни, сказать им что-нибудь в наставление и главным образом научить их, как избегать козней врага и изгонять из головы дурные мысли, им внушаемые. Таким образом, ему пришлось говорить с ними обо всех этих предметах, и он дал им полное наставление. Но пока он с ними говорил, в нем пробудилось раскаяние в своем поступке и он сказал себе в глубине сердца: "Как смею я объяснять другим, как защитить себя от лукавства демона, когда я сам поддаюсь искушению? И как хочу я исправлять других, сам первый не исправляя себя? Иди, ничтожный человек, и исполни прежде то, чему учишь". Сделав себе этот внутренний упрек, он еще живее понял весь ужас своего положения. Он простился с иноками, направился в пустыню и, войдя в свою пещеру, распростерся в молитву перед Богом, говоря в сердечном сокрушении: "Если бы Спаситель не пришел ко мне на помощь, моя душа была готова низвергнуться в ад. Еще немного — и я бы впал в разные преступления. Но надо мною сбылось слово Писания: "Брат, который поможет своему брату, будет возвышен, как крепкий город; брат, помогающий брату, будет как хорошо укрепленная крепость. Его намерения будут тверды, как петли городских ворот".

Видя затем, что по своей вине он потерял Небесную пищу, .которую посылал ему Бог, он провел остаток своих дней в слезах и в печали и начал снова есть хлеб, добытый трудом в поте лица. Он заключился в своей пещере и жил в ней в власянице, молясь и вздыхая, пока не явился к нему Ангел и не сказал ему: "Господь принял твое покаяние. Но берегись увлекаться тщеславием. И когда братья, которых ты оставил, придут благодарить тебя и станут благословлять твое имя, не отказывай им в приеме, но ешь с ними и вместе с ними прославляй Бога".

Рассказав эти примеры, преподобный Иоанн объяснял Руфину и его спутникам, что вывод, который они должны из этого сделать, таков: ничто нас так не обеспечивает от опасности этой жизни, как смирение, и нет ничего более опасного, как гордость. Он прибавил, что надо быть настороже, чтобы демон не искушал нас дурными мыслями, что обычай, который имеют иноки, когда кто приходит их посетить, — начинать с молитвы имеет целью именем Божиим разрушить козни врага.

В течение трех дней поучал Иоанн своих гостей. И когда они прощались с ним, он им сказал: "Идите в мире, дети мои. Сегодня пришло в Александрию известие о победе, которую благочестивый император Феодосии одержал над тираном Евгением. Но этот великий император скоро умрет естественной смертью". Вернувшись домой, они видели исполнение пророчества преподобного.

Что касается до него самого, то он умер вскоре после посвящения Руфина, который пишет, что через несколько дней он узнал через иноков, что эта яркая звезда монашества закатилась. Преподобный Иоанн провел три дня подряд, никому не показываясь, и в коленопреклоненной молитве предал дух свой Богу.

Жизнь этого человека была слишком отрешена от земли, он слишком углубился в таинство духовной жизни, а мы слишком далеки от них, слишком оплотнели, чтобы нам не казалось мало понятным и странным многое из здесь написанного.

Но то, над чем, быть может, с улыбкой сомнения остановится мнимая мудрость, — то покажется легко приемлемым для тонкого и глубокого ума.

Уже прошло время, когда недоверие ко всему лежащему вне области чувственного восприятия считалось признаком образованности. На Западе учреждаются целые ученые общества для изучения явлений, близких тем, каких было так много в жизни преподобного Иоанна. Лишь для людей с крайне ограниченным кругозором, лишь для младенствующих умов существование мира духов представляется сомнительным. И что удивительного в том, что люди, доведшие в себе развитие духа до такой исключительной силы, как египетские пустынники, чувствовали их, с ними говорили и боролись, когда этих же духов и чувствовал и видел один из самых трезвых, самых прозорливых и блестящих умов нашего времени — В. С. Соловьев!

Не как на какие-нибудь интересные и оригинальные басни, а как на реальную действительность, более несомненную, потому что менее преходящую, чем тот чувственный мир, который нас окружает, нужно смотреть на эти заботливо собранные добросовестными христианскими писателями древности сказания. Собирали же они их на пользу будущих поколений, на помощь в той страшной и неизбежной борьбе, которая известна всякому сознательному христианину.

Е. Поселянин - Пустыня. Очерки из жизни фиваидских отшельников