Спустившись с Олимпа, подняться на Афон



Однажды, путешествуя по высокогорным афонским скитам в поисках места для ночлега, я услышал удивительную историю призвания одного монаха на Афон.
Почти у всех насельников обителей и скитов Святой Горы есть подобная история о том, каким «удивительнейшим» образом он оказался в этом святом месте. Почти в каждой из этих историй, что монахи любят друг другу рассказывать, присутствует элемент чудесного. Слушать это все очень интересно и полезно.
В наше время истории призвания иностранцев интересней, чем у хозяев, ведь Афон — часть Греции, и ворота пустеющих афонских монастырей всегда открыты для эллинов. Но несмотря на видимую легкость, с которой греки могут попасть на Гору, остается здесь далеко не каждый. И у них, конечно же, есть свои интересные «истории призвания».
Католики любят говорить о неком «зове Божьем», предшествующем приходу человека в монастырь. Православные тоже принимают и «предваряющую благодать», и этот «зов», но не пытаются выявить в этом закономерность. Тем не менее, как я уже сказал, любят обсуждать истории кто, как и почему попал на Афон. Причем, бывает, что истории добродетельных монахов менее интересны, чем истории подвижников не очень праведных. Здесь, как в евангельском стихе о солнце, которое светит и на грешников, и на праведников (Мф. 5.45).
Некоторые рассказывают о чудесных явлениях, предшествовавших их появлению на Афоне. Некоторые добираются до Святой Горы пешком. Иные считают незазорным переходить границу нелегально, считая успешный переход знаком явного благоволения Божия. Мол, не надейтесь на князей и сынов человеческих, ибо нет в них спасения.
Даже у обычных паломников свои собственные истории о том, как они попали на Афон.
В свое время я наслушался этих историй немало, но та, что мне рассказал монах Серафим меня по-настоящему удивила. Он подвизался здесь лет восемь-десять. По нынешним меркам — это уже давно. Но за это время Серафим так никому и не рассказал, откуда он пришел и какова его личная история прихода на Гору. Одни отговорки — мол, Бог привел, и все.
Года четыре Серафим прожил в Филофее, затем пожаловался на климат и ушел. Его осуждали за уход из монастыря, потому что, по мнению всех русских, еще года два — и его бы постригли. Филофей и правда стоит в низине, и климат здесь влажный, но, скорее всего, Серафима погнало отсюда искушение. Затем он отлучился на какое-то время в Россию и вернулся уже мантийным монахом. Захватив или выкупив келью, он начал жить один, изредка посещая русский монастырь. Он не был болтлив, и поэтому его разговорчивость в тот вечер меня крайне удивила, но раньше я с ним вино не пил. Вот уж, правда: хочешь узнать человека — выпей с ним вина.

Когда-то Серафим был брокером на Лондонской товарно-сырьевой бирже и обладал солидным состоянием в несколько десятков или даже сотню миллионов долларов. Он владел несколькими домами в центре Лондона, яхтами и даже поместьем на острове в Адриатическом море. Он был
богат, но никогда не жертвовал денег ни благотворительным организациям, ни простым просителям, хотя запросто мог истратить несколько десятков тысяч долларов в Куршавеле.
Деньги были для него всесильным орудием достижением любых целей. Казалось, мир создан для удовлетворения его прихотей. Он мог покупать людей как крепостных рабов. Использовать их энергию и ум в своих интересах и без сожаления расставаться с ними, когда они переставали приносить ему пользу. За деньги он мог принудить любовницу притворяться в любви к нему. Что она чувствовала на самом деле, его не интересовало. Что касается здоровья, то им он обладал от природы.
Его жена давно бы ушла от него, если бы не брачный контракт, по которому она в случае развода оставалась нищей. Предоставленная сама себе, она нашла утешение в религии. Семейная жизнь не разваливалась только потому, что ее просто не было: отец на бирже или у любовницы, дочь в колледже, сын веселился в сомнительных компаниях, где пристрастился к героину, жена дома или в церкви. Англиканство ей претило, как истинной киевлянке. Она любила ходить в православный храм в Лондоне и слушать проповеди митрополита Антония.
Так они жили несколько лет: она посещала храмы Божьи, жертвуя на их благоустроение немалые суммы, сын употреблял героин, дочь потихоньку подрастала и готовилась, несмотря на посредственную внешность, к карьере фотомодели, а отец, играя на бирже, зарабатывал с каждым годом все больше денег. Он полагал, что такая жизнь — норма для богатых людей. Однажды деловой знакомый — куда более успешный, чем он сам — подарил будущему монаху роскошно изданную книгу «Мифы Древней Греции». Жизнь олимпийских богов показалась брокеру удивительно похожей на жизнь людей его круга.
Банкир, подаривший ему книгу, наверняка мнил себя Зевсом, властелином мира, живущим в роскоши и бесконечных удовольствиях. Его одутловатое лицо с большими совиными глазами украинского еврея сочилось довольством и счастьем, но в сердце давно свили гнездо страх и ненависть. Как и Зевс, он расправлялся со своими врагами и приближал любимчиков. Топ-менеджеры его компаний были заискивающими льстецами или же злобными карьеристами, которых он любил стравливать между собой. Он был, в сущности, глубоко несчастным человеком, но считал себя счастливейшим из смертных.
Будущий монах Серафим был божком калибром поменьше, но и его уже начинали мучить страх, зависть и злоба. Он думал, что это неотъемлемая часть жизни олимпийских божеств, у которых наслаждения тоже были тесно переплетены с муками. Ненависть, тщеславие, презрение к простым смертным, ревность, злость, распутство и другие страсти были для олимпийских божеств естественны.
Так бы и жил он, тратя громадные деньги на психоаналитиков и любовниц, если бы однажды в его спальню не ворвалась разгневанная жена, похожая на фурию из римских мифов. Накануне вечером брокер перебрал спиртного на деловом ужине. Чувствовал он себя отвратительно и намеревался с утра посетить доктора и элитный фитнес-центр, чтобы восстановить здоровье. Неожиданное появление разгневанной жены в опочивальне в эти планы совершенно не вписывалось.
— Подожди, дорогая, не кричи так. Сейчас я встану.
Жена продолжала кричать. Натягивая брюки, брокер старался понять, что происходит. Наверное, опять сын влип в неприятную историю. Что может быть нового? Но не сын был причиной ее гнева. Оказывается, жена сердилась на какого-то афонского старца, который приехал на неделю в Лондон по приглашению митрополита Антония.
Это было странно. Обычно жена превозносила владыку Антония и различных старцев как украинский банкир — олимпийских божеств. А тут она требовала от мужа пойти и наказать старца за дерзость, которую он допустил в разговоре с ней.
— Подожди-подожди, — брокер недовольно поморщился. — Дорогая, я тебя не совсем понимаю. Разве старцы могут проявлять дерзость? Это же святые люди! Сама говорила. Еще уговаривала меня на исповедь идти к владыке Антонию. Чем этот старец мог тебе не угодить?
Он знал, что жена поддерживала церковников, черпая немалые средства из его кошелька. Он терпел это, лишь бы она не тревожила его и не доставала из-за пустяков, типа «ты забыл о годовщине нашей свадьбы»...
Владыка Антоний ценил эту поддержку и включил жену в число ближайших духовных чад. На ее пожертвования было отреставрирована большая церковь в Эссексе и построен новый иконостас в православном монастыре Германии. Он полагал, что жена была среди христиан кем-то вроде олимпийской богини и пользовалась в общине большим уважением. И вот, как греческая Гера, она воспылала гневом на какого-то старца. Брокер попросил жену успокоиться:
— Рассказывай-ка все по порядку.
Оказывается, жена решила попасть на прием к старцу, остановившемуся в епархиальной гостинице. Как привилегированной даме, ей это было легко. Она осыпала старца любезностями и обещала крупную сумму денег на нужды афонского монастыря, в котором он жил. К слову, сбор средств был одной из причин его прибытия в Англию. Сначала разговор шел гладко, в
доброжелательном тоне, но затем жена начала задавать старцу вопросы, которыми она обычно донимала добродушного владыку Антония:
— Почему пророк Илия своими руками уничтожил двести жрецов Ваала? Можно же было их просто легонько побить... и все... И потом, почему Бог насылал на египтян такие жестокие казни и велел израильтянам уничтожать другие народы? Ведь это так жестоко! Разве милость Божья сочетается с такой грубостью? — И так далее в том же роде...
Когда старцу надоело слушать, он ответил просто:
— Ступай на кухню, женщина! Богословие — не женского ума дело, — и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.
Жена, изобразив невозмутимость, вышла из кельи. Улыбнулась ожидавшим приема, как голливудская актриса, и уехала домой. Там у нее случилась истерика: как смеет этот старик оскорблять ее — самую щедрую ктиторшу епархии!
В принципе, будущий монах Серафим был согласен со старцем: богословие богословием, но жена должна знать свое место. Однако скандал ему был ни к чему, и брокер пообещал, что к обеду побывает у старца и добьется от него извинений.
После посещения фитнесс-центра будущий монах Серафим направился в епархиальную гостиницу. Он не хотел ругаться ни с владыкой, ни с этим старцем. Но он занимал видное положение в обществе и считал, что его жене должны оказывать уважение. В епархии его знали по не очень лестным отзывам жены, но, полагая, что, возможно, он пришел сюда на покаяние или просто из-за его высокого социального статуса, к нему отнеслись доброжелательно и проводили к келье старца.
Старец оказался не таким, как он его себе представлял, — худым злобным стариком в рясе, жадным до любой поживы. Его встретил доброжелательный и светлый человек в возрасте, прекрасно говоривший по-английски. Он предложил посетителю чай и лукум.
Они посидели молча, затем будущий монах нарушил молчание:
— Знаете, святой отец, моя жена недавно была у вас, и ваши слова ее сильно задели. Я бы хотел, чтобы вы, когда она завтра придет к вам, извинились перед ней за грубость. Знаете, она очень много помогает владыке Антонию, дает деньги на реставрацию храмов и жертвует достаточно на благотворительность. Если вы перед ней извинитесь, она... нет, я сам, — брокер достал бумажник, — пожертвую достаточную сумму на нужды вашей обители. Только сделайте, как я прошу.
— Нет.
— Что?! — брокер вспыхнул. — Вы посмели оскорбить мою жену и...
Старец даже глазом не моргнул, игнорируя гнев брокера.
— Я лишь сказал ей, чтобы больше занималась домашним хозяйством, а богословие — дело сугубо мужское. Так гласит наша традиция, значит, и ее тоже. Чем же я ее оскорбил?
Будущий монах Серафим минуту подумал.
— Что ж... Может быть, вы и правы. Но она — лишь слабая женщина, — брокер усмехнулся. — Короче, закончим это дело. Я дам двойную сумму, гораздо больше, чем она обещала вам. Только извинитесь перед ней, как я вас прошу.
— Хорошо, — старец легонько хлопнул ладонью по столу. — Передайте ей мои извинения и заверения в моем глубоком к ней почтении. Только денег мне не надо, чтобы вы не думали, что мои извинения куплены вами. Слава Богу, Он еще заботится о нас.
Но вам, как мужу, хочу сказать — мои извинения неискренни, вы вынуждаете меня кривить душой, и я иду на это только ради сохранения мира. Что же касается завтрашнего дня, то ваша достопочтенная супруга не сможет ко мне попасть, потому что я уезжаю сегодня вечером обратно на Афон, — старец легко поклонился. — Бог да благословит вас.
Брокер тяжело выдохнул, похмелье все еще мучило его, и все же он устыдился своих слов.
— Спасибо за благословение. Простите, отец. Понимаете, ничего личного. Но наша семейная жизнь оставляет желать лучшего... сын наркоман. Если мы будем еще и из-за вас ругаться, то все станет совсем невыносимым.
— Невыносимым? — старец усмехнулся. — Вот если попадете в ад, тогда ваше существование станет невыносимым. Сделайте все возможное, чтобы не попасть туда.
Будущий монах задумался. В книге «Мифы Древней Греции» описывалось такое место — Аид. Всякий смертный попадал туда и существовал в виде тени. Унылое, ужасное и бесцельное существование. Гомер называл одноименного бога этого места, Аида, «щедрым» и «гостеприимным». Еще бы: смертная участь не минует ни одного человека, даже такого богатого, как его знакомый олигарх, мнивший себя Зевсом! Да, не хотелось бы туда попасть... Невольно он произнес вслух, то о чем думал:
— Не хотелось бы...
— Вот что, — вдруг сказал старец, — приезжайте ко мне в гости. Я живу на Афоне в келье вблизи монастыря Филофей. Там мы с вами поговорим, и я подробно расскажу вам, как избежать этого мрачного места. А сейчас у меня нет времени для разговора с вами, потому что
еще многие хотят попрощаться со мной. Хорошо? Мой адрес вы можете взять у владыки Антония. До свидания.
Брокер поднялся.
— Хорошо, святой отец, я передам ваши извинения жене. До свиданья.
— Никто не свят, только Господь, — отозвался старец.
— Понятно, я в этих вещах не силен. Всего хорошего! — брокер повернулся и вышел из кельи.
Вслед ему прозвучало:
— Вы все-таки приедете ко мне.
Брокер не придал этим словам никакого значения, хотя все сбылось так, как сказал старец. А тогда он просто поехал к жене и передал извинения старца. Она умерила свой пыл и перестала злиться, хоть и дулась еще почти неделю, но потом владыка Антоний утешил ее, и все вернулось на круги своя. Жена ездила по Европе в паломничества, он, кроме биржи, почти нигде не бывал. Дочь перешла на следующий курс колледжа, а сына отправили в закрытую клинику лечиться от наркомании.
Жизнь текла своим чередом, но однажды ночью брокер проснулся в диком страхе: его сердце билось будто загнанный заяц, мысли путались, а во рту пересохло, как с глубочайшего похмелья. Виной тому был тяжелый кошмар, словно сжавший в кулак его душу: ему привиделось, что он находится на берегу Ахерона. Рядом, возле черной ладьи, стоял перевозчик Харон, который удивительно напоминал украинского банкира-олимпийца:
— Ну, все, пора кончать с этим беспределом! — гулко и страшно прохрипел Харон и велел ему садиться в ладью. — Давай плату за переезд.
Вдали за огненным Ахероном виднелся Аид.
— Но я не хочу в Аид! — сказал брокер.
— А кто тебя спрашивает?! — страшное, одутловатое как у жабы лицо то ли банкира, то ли Харона расплылось в улыбке. — Мы с тобой в одной лодке поплывем...
Кошмар был на удивление реален. Брокер, проснувшись, долго не мог от него отойти. Он принял душ и выпил сто граммов коньяка. Странное видение! До самого утра, стараясь отвлечься, он занимался бумагами. А утром ему позвонил тот самый банкир-олимпиец:
— Мне нужно с тобой поговорить. Есть выгодное дельце. Жду тебя в Сити через пару часов.
Он не спрашивал, может ли брокер приехать. Разве Зевс спрашивает богов низшего порядка? Он просто приказывает.
Через два часа он был в офисе у Жабы — так брокер про себя прозвал олигарха. Его офис был простым на вид и не поражал роскошью; лишь по количеству охраны можно было определить, что Жаба — серьезный человек.
— Значит так, присаживайся! Пора кончать с этим беспределом!
Брокер сразу вспомнил ночной кошмар, где на берегу Ахерона Харон-Жаба сказал эти же самые слова.
А тот продолжил свою мысль:
— С этим «Инвест-билдингом» пора заканчивать! Сейчас у меня есть реальная возможность подмять этот банк! И ты, брат мой, — Жаба ткнул в брокера пальцем, — должен мне в этом помочь.
Брокер замялся:
— Я занимаюсь другими делами: ценные бумаги, фьючерсы, трейдинг... Как я могу тебе помочь? «Инвест-билдинг» — крупная рыба, не по моим зубам...
— Зато по моим! — Жаба ощерился, обнажая желтоватые клыки. — По моим зубам! Я запросто проглочу этот банк со всеми его миллионами фунтов. А ты, брат, просто поможешь мне эту рыбу загнать в сети. Выкупишь часть активов через мое доверенное лицо. Он среди крупных акционеров банка. Я все просчитал. Кого-то купим, кого-то запугаем, а кого-то и уберем. Бадрика уже подключили, он в курсе. А как ты хотел? Это дело серьезное. Позднее войдешь в совет директоров. Сам станешь крупной рыбой. Ты быстро растешь, дорогой мой, хватит уже заниматься всякой ерундой. Будешь выполнять мои указания — через какое-то время возглавишь совет директоров. Возглавишь совет директоров — удвоишь свое состояние.
Жаба встал, прошелся по кабинету и, снова ощерившись, сказал:
— Мы с тобой в одной лодке поплывем...
Снова всплыл ночной кошмар и слова призрачного Харона. На лбу брокера выступил холодный пот. Отказываться от столь лестного предложения Жабы было нельзя, иначе он обидел бы собственного покровителя. А обижать Жабу было нельзя, поскольку тот не прощал обид. Недавний кошмар и реальность перемешались в коктейле, вот уж действительно аидском.
Брокер прекрасно понимал, что после того как «Инвест-билдинг» будет подмят Жабой, его самого могут убрать. В принципе, он был нужен только на начальных этапах рейдерской атаки. Потом, скорее всего, брокер перепишет акции на другого человека, а вернее всего, на самого Жабу, добровольно или под дулом пистолета. Жабе на людей было глубоко плевать. Он устранял конкурентов с каким-то сладострастием, входил в раж, иногда погибали непричастные
к делу люди. Будучи настоящим параноиком, он повсюду видел козни, и работать с ним было невозможно, как и невозможно было понять, что у него в голове. Поэтому сегодняшний сон вполне мог оказаться пророческим.
Брокер согласился на все, но первые сделки должны были пойти только через пару месяцев. Поэтому у него еще было время. И тогда он решил обратиться к специалистам — не к психоаналитикам, умело опустошавшим его карманы, а духовным людям. Брокер решил поехать на Афон к надерзившему его жене старцу и все тому рассказать. Кроме этого, были у него и другие дела в Греции — кое-какая недвижимость, деловые встречи... Владыке Антонию он не очень-то доверял, потому что не знал его хорошо. Епископ жил в Лондоне, мало ли какие у него могли быть знакомые?
Через несколько дней он в сопровождении охранника вылетел бизнес-классом в Салоники. Афон ему понравился: здесь было тихо, а люди приветливы. Старец, к которому была небольшая очередь, долго делал вид, что не узнает его. Затем, как и в Лондоне, предложил ему лукум, только вместо чая на этот раз был кофе.
Брокер рассказал ему все: про кошмар с Хароном и рекой Ахерон, про предложение олигарха и про возможные последствия рейдерского захвата банка «Инвест-билдинг». Старец многих деталей не понял, зато уловил суть:
— Вот что, друг. Если свяжешься с Жабой, тебя, скорее всего, убьют и тебе придется все-таки переплыть эту огненную реку и оказаться в Аиде, от чего убережет нас всех милосердный Господь.
— Это я уже начинаю понимать... — брокер нахмурился. — Но ведь если я откажу Жабе, меня тоже убьют. Этот человек не из тех, кому можно сказать «нет».
Старец улыбнулся.
— Тебе в любом случае придется ему отказать. При этом необязательно говорить «нет». Ты можешь просто взять и исчезнуть.
— Исчезнуть? Хм. А как же мои дела? Мои дома в Лондоне? Моя семья, наконец? Они тоже должны исчезнуть? Моя дочь нуждается в родительской опеке, сын может погибнуть от героина. Как я их всех оставлю?
— Если ты не откажешь Жабе — умрешь; если откажешь — тоже умрешь. Так или иначе, твоя семья останется без тебя или, и того хуже, они будут отвечать за тебя. Какого совета ты ждешь от меня?
Брокер замялся:
— Ну, помолитесь там, свечу запалите перед чудотворной иконой. Я в долгу не останусь. Есть же какие-то духовные методы...
— Хорошо-хорошо, я помолюсь. Иди, — старец отвернулся и сказал своему келейнику по-гречески:
— Следующий.
— Постойте. Что вы мне посоветуете? — брокер опустил глаза и сложил руки в молитвенном жесте. — У меня действительно безвыходная ситуация.
— Знаешь, что я тебе скажу? — старец прищурился и кашлянул в кулак. — Поживи в монастыре Филофей месяцок, это здесь, рядышком. Никому ничего об этом не говори, только жене, чтобы не волновалась. Через месяц будет праздник Преображения Господня. Поднимись на гору, помолись в храме, приобщись Святым Тайнам и ничего не бойся. Верь мне: твоя жизнь изменится к лучшему.
Будущий монах Серафим хотел было что-то возразить, но передумал. Обращение к старцу показывало, что у него самого не хватает ни смелости, ни силы, чтобы справиться с искушением. А спорить с монахом и настаивать на своем было подобно тому, как если б этот старец пришел к нему на биржу и стал учить, как лучше играть на повышение или какие акции лучше покупать. Раз он решил обратиться к духовному специалисту — значит нужно выполнять его указания и советы.
Переборов себя, брокер пришел к игумену Филофея и попросился у него разрешение пожить до Преображения Господня. Ему понравилась монашеская жизнь. Когда после литургии, причастившись Святых Таин, брокер смотрел с вершины Афона на виднеющийся вдали Олимп, где обитали призрачные олимпийцы, на которых равнялся Жаба, он постепенно начал понимать, где на самом деле находится истинная радость.
По приезде в Лондон он вернулся на биржу. Но как только он начинал втягиваться в прежнюю жизнь, его вновь принялся донимать Жаба, которому все-таки удалось подмять этот злополучный «Инвест-билдинг». Поглощенный успехом, он вполне удовлетворился отговоркой брокера о мнимой болезни, от которой он якобы лечился в Греции. Жаба лишь посмеялся над тем, в какую дыру брокер поехал лечить свою больную печень. Ведь в Греции одна из худших медицин Европы. «И одна из лучших духовных лечебниц мира — Афон», — подумал брокер. Но об этом он Жабе не сказал. После этого их пути начали постепенно расходиться.
Через какое-то время будущий монах Серафим возненавидел биржу и свою работу. Ему все чаще снился Афон и тихая монашеская служба. Он перестал вести светский образ жизни, расстался с любовницей, растерял прежних приятелей и лишился расположения Жабы. Удивительно, но жена поняла и с сочувствием отнеслась к происходившим в его душе изменениям. Она не препятствовала его частым поездкам на Афон за советом к старцу. Денег у них было достаточно, чтобы вести безбедную жизнь и не работать. Будущий монах оставил биржу и стал ездить по святым местам, очищая свою душу от грязи прежней жизни.
Однажды брокер остался на Афоне на несколько месяцев. Все это время он с ревностью неофита молился за детей и жену. И вот, как-то раз она сообщила ему по телефону, что сын избавился от пристрастия к героину, а дочь примерно учится в колледже и решила получить нормальную профессию. Это были хорошие новости.
Тогда бывший брокер спросил супругу, не против ли она, чтобы он остался в монастыре навсегда? А она неожиданно согласилась.
Вот и вся история отца Серафима, которую он тогда просил хранить в тайне. Сегодня я нарушаю его тайну с его же благословения, изменив места и другие детали.
Но самую суть я оставил без изменения: есть люди, которые, вкусив олимпийской «амброзии» власти приносящей деньги, и удовольствий, меняют свои дворцы на монашеские кельи. Спустившись бегом с Олимпа, они медленно и с трудом поднимаются на Афон.
А иные, влача унылое нищенское существование, не способны переступить порог ближайшей церкви, где могут получить реальную духовную помощь. Ведь изменяя внутреннее, мы изменяем и внешнее. Многие и многие с завистью смотрят на жизнь людей подобных Жабе, считая гроши и бранясь с ближними. И если сердца их будут вместе с Жабой, поплывут они с ним в одной лодке в темный и мрачный Аид, от чего да упасет всех нас милосердный Господь!