В XXI веке церковь не сможет оставаться средневековой организацией

В последние пару десятилетий о церкви в СМИ было принято говорить все больше в связи с постами и праздниками, духоносными старцами и привезенными святынями, историческими событиями и протокольными мероприятиями. За полгода повестка изменилась кардинально: обсуждаем скандалы, интриги, расследования. И в том и в другом случае церковная жизнь понимается как нечто интересное для внешней публики, но совершенно инородное и в общем закрытое. Примерно как передачи об экспедициях Жак-Ива Кусто: вот погрузились они в море-океан, показали нам коралловых рыбок или страшных акул, и живем себе дальше.

Церковь, как привычно скажет любой семинарист, имеет земное и мистическое измерение. С одной стороны, она действует подобно другим созданным людьми организациям и сталкивается со свойственными им проблемами. Но есть в ней нечто неизмеримо большее — то, ради чего люди и приходят в церковь. Верующий скажет, что в ней живет Христос, и даже если для неверующего эти слова мало что значат, для присутствующих в самой церкви это и есть главная реальность.

Очень легко в разговоре о главном потерять второстепенное, а еще легче начать главным все объяснять и оправдывать. И тогда по любому поводу на свет извлекаются слова вроде «кощунство», «сатанизм», а с другой стороны тут же слышно про «мракобесие». Но есть область, где обе стороны в принципе способны оперировать одними и теми же понятиями: разговор о социологии религии и о церкви как об организации. В качестве отправной точки предлагаю принять такой тезис: православие вынуть из отечественной истории и культуры нашей страны невозможно, как саму Россию поменять местами с какой-нибудь Швейцарией.
С другой стороны, не нужно принимать нынешнее состояние РПЦ за догмат веры, за что-то раз и навсегда установленное и не подлежащее пересмотру. Церковь всегда менялась, соотнося свое вечное и неизменное вероучение с обстоятельствами времени, и всегда следовала за переменами в обществе, оставаясь при этом самой консервативной его частью. То же самое происходит и сейчас.

В советское время церкви пришлось ради физического выживания пойти на очень серьезный компромисс с советской властью: она ушла, по сути, в гетто, отказавшись от всякого влияния на общественную жизнь, а взамен получила возможность существовать в рамках этого гетто по собственным правилам. У священников не было ни партячеек, ни профсоюзов, ни государственного соцобеспечения — все приходило от своего, церковного начальства. Поступая в семинарию, юноша отрекался от мира в самом прямом и непосредственном смысле слова, для него уже не было возврата к светской карьере. Он встраивался, говоря земным языком, в особую корпорацию со своим законодательством и своей этикой, и эта этика была, надо сказать, выше того «морального кодекса», по которому жил окружающий мир — если не путать реальность с советской пропагандой, конечно. Впрочем, многое было заимствовано и у Советов — взять хотя бы привычку к единогласному голосованию на всех соборах и полное табу на публичные споры по любым значимым вопросам. Да и КГБ исправно собирало здесь свою жатву.

Так выросло не одно поколение священников и епископов, для которых жизнь по особым правилам, в особом пространстве, освященном вековыми символами, стала единственным способом существования. И вполне понятно, что в этом закрытом мире были свои странности и пороки — но в советские годы они уравновешивались внешним давлением, когда малочисленные христиане сознавали себя гонимыми, когда властолюбцам и самодурам незачем было идти в храм: они теряли там намного больше, чем приобретали.

Четверть века назад общество стремительно изменилась — внешнее давление внезапно исчезло, а церковная организация осталась такой же, получив при этом стимул к стремительному расширению: храмов и монастырей становилось в десятки раз больше, их требовалось восстанавливать из руин, налаживать богослужения. И очень скоро оказалось, что церковное служение стало прекрасным социальным лифтом. Для молодого паренька из деревни или рабочего поселка, который не хочет воровать и спиваться, — зачастую вообще единственным.

А корпоративная этика, освященная к тому же правилами соборов и опытом тысячелетий, долгое время казалась идеальным способом управления «для своих». Для «своих» по-прежнему не действовало ни трудовое законодательство, ни другие нормы, и все зависело от воли епископа, но сегодня, в отсутствие атеистической власти, все труднее объяснить это внешним давлением, все труднее отфильтровывать «на входе» карьеристов и просто психически неуравновешенных людей. Да и что было делать в условиях жесточайшего кадрового голода?

Те черты советского образа жизни, включая показное единогласие, от которых избавилось общество в целом, парадоксальным образом сохранились именно в церковной организации. Мистическая сторона все чаще привлекалась для оправдания наличной ситуации, слова о «послушании» и «смирении» становились отличными средствами манипуляции и порой просто прямого порабощения людей. Но в том-то и состоит, пожалуй, главный секрет церковной жизни, что эта мистическая сторона в ней все-таки есть. Кем бы ни был человек, если он читает Евангелие, если стремится по нему жить, ему очень трудно убить свою совесть и стать просто винтиком механизма. И людей, живущих по совести и чести — зачастую вопреки этой самой корпоративности, — всегда было в корпорации достаточно, чтобы корпоративность не вытеснила основного.

А что же простые прихожане? Они тем временем получили опыт вхождения в рынок, стабильности, нынешнего вялого пробуждения. Но главное — они давно привыкли жить в обществе, где все тайное немедленно становится явным (ютуб и блоги тут вполне по-евангельски действуют), где каждый живет своим умом, на свой страх и риск. Новые священники и даже молодые епископы теперь тоже имеют именно такой опыт.

Основное столкновение и противоречие, которое мы сегодня наблюдаем, — между средневековой по сути своей организацией и обществом XXI века с запросами на прозрачность и открытость. Через этот конфликт проходили в разное время все современные общества, а Саудовской Аравии он, вероятно, еще предстоит.

Скажу даже больше: это спор, в котором не может и не должно быть победителей. Оправдание и закрепление нынешнего положения дел в церковных структурах означало бы превращение либо церкви в этнографический музей, открытый для посетителей по выходным, либо всего нашего общества в антиутопию из «Дня опричника». Но и победа антиклерикалов сулит не что иное, как гастрольное турне панк-молебствующих дам по всем амвонам страны. В Северо-Западной Европе движение идет в принципе в этом направлении, традиционные конфессии превращаются в клубы по интересам без особых претензий, где о мистическом вообще говорить не очень принято, зато растет число приверженцев ислама, и не только за счет приезжих. У людей есть запросы не только на информационную открытость, но и на такую религию, которая серьезно говорит о главном и называет грех грехом.

Поиски баланса, компромисса (не будем говорить о гармонии, до нее далеко) — вот на самом деле к чему эти споры. А участникам нынешних скандалов просто скажем спасибо за то, что они вывели тайное на свет, заставили нас задуматься и заговорить о важном.

Андрей Десницкий